Данбар - Эдвард Сент-Обин

– Сегодня мы без таблеток, – прошептал Данбар.

– Без таблеток, без балеток, без жилеток, – запел Питер. – Никаких таблеток! Вчера, – продолжал он заговорщицким шепотом, – мы размазывали слюни по лацканам наших махровых халатов, а сегодня мы без таблеток! Мы их выплюнули и транквилизировали наши цветуёчки в горшках! Если те свеженькие лилии, которые вам присылают каждый день…

– Стоит мне только подумать, откуда они берутся… – зарычал Данбар.

– Спокойно, старичок!

– Они украли мою империю, а теперь присылают мне вонючие лилии!

– Да бросьте! Неужели у вас была империя? – произнес Питер тоном взволнованной хостес из борделя. – Вы должны встретиться с Гэвином из палаты тридцать три, он здесь инкогнито, но его настоящее имя, – Питер понизил голос, – Александр Македонский!

– Не верю ни единому слову, – рявкнул Данбар. – Он давным-давно умер!

– Что ж, – тут Питер заговорил с интонациями психиатра с Харли-стрит^[1], – если эти взволнованные лилии страдали от шизофренических наклонностей… наклонностей, замечу я особо, отчасти характерных для шизоидной стадии, а не для ярко выраженного заболевания, их симптомы можно будет купировать, сведя до минимума фатальное побочное действие. – Он подался вперед и прошептал: – Вот куда я бросил свои смертоносные таблетки – в вазу с лилиями!

– Да будет тебе известно, что у меня и правда была империя, – сообщил Данбар. – Разве я не рассказывал тебе историю о том, как ее у меня украли?

– Много раз, старичок, много раз! – мечтательно протянул Питер.

Данбар рывком встал с кресла и, сделав пару неуверенных шагов, выпрямил спину и прищурился, глядя на яркий свет, бьющий сквозь пуленепробиваемое стекло его палаты премиум-класса.

– Я сказал Уилсону, что готов остаться независимым председателем совета директоров, – начал рассказывать Данбар, – и при этом за мной должны сохранить самолет, свиту, собственность и все полагающиеся привилегии, но я сниму с себя основное бремя, – он обхватил вазу с лилиями и осторожно поставил ее на пол, – бремя управления «Трастом» на постоянной основе. С этого дня, объявил я ему, мир будет моей идеальной площадкой для забав и, в свое время, моим личным хосписом.

– О, это очень хорошо, – кивнул Питер. – «Мир – мой личный хоспис». Это что-то новенькое!

– «Но ведь «Траст» – это все, что у тебя есть!» – заявил мне Уилсон. – Углубляясь в свою повесть, Данбар пришел в еще большее возбуждение. – «Если ты намерен так поступить, возразил он, у тебя ничего не останется. Ты не можешь что-то отдать и в то же время продолжать этим владеть!»

– Это уязвимая позиция, – вставил Питер, – сказал Р. Д. Лэинг епископу^[2].

– Позволь мне закончить рассказ, – прикрикнул Данбар. – Я объяснил Уилсону, что это всего лишь способ снизить налоговые выплаты и что мы сможем обойти налог на наследство, если просто отдадим девочкам компанию. Но Уилсон не согласился: «Лучше заплатить налог, чем лишать себя собственности!»

– Ух, как же нравится мне этот Уилсон! – заметил Питер. – Вас послушать, то к нему всегда следует прислушиваться, потому что ослушаться нельзя, а как прислушаешься – так сразу ясно: у него все таблетки привинчены как надо. То есть я хочу сказать, винтики в его головах привинчены как надо.

– У него только одна голова! – нервно возразил Данбар. – Он же не гидра. Мои дочери – вот те оказались гидрами.

– Только одна голова? – воскликнул Питер. – Какой скучный парень! Когда я в антидепрессии, у меня на плечах больше голов, чем шариков в котелке.

– Хорошо, хорошо! – Данбар уставился в потолок и загудел голосом Уилсона: – «Вы не можете хвататься за капканы власти, не имея никакой власти! Это просто… – Он осекся, пытаясь избежать слова, но в итоге позволил этому слову сорваться с языка: —…прекраснодушие!»

– Ага, прекраснодушие, малодушие и удушение, – проговорил Питер трагическим тремоло, – сошествие, буква за буквой, в глубокую могилу. Как же легко мы, споткнувшись, катимся вниз по ступеням, подобно Фреду Астеру, размахивая косой, точно тростью!

– Господи всеблагий. – У Данбара побагровело лицо. – Перестань, пожалуйста, меня перебивать! Меня никто никогда не перебивал! Меня всегда смиренно слушали. Если же кто-то и раскрывал рот, то только чтобы польстить мне или сделать щедрое предложение. Но ты, ты…

– Лады, ребята! – заявил Питер, как будто обращаясь к разъяренной толпе. – Освободите трибуну для парня. Послушаем, что он нам имеет сказать!

– Я буду делать то, что, черт побери, хочу! – воскликнул Данбар. – Вот что я тогда сказал Уилсону. Я информирую тебя о своем решении, а не спрашиваю твоего совета. Просто исполняй!

И Данбар снова устремил взгляд к потолку.

– «Я не только твой адвокат, Генри, я еще и твой самый старый друг! Я говорю об этом из желания тебя обезопасить!» Ты слишком много возомнил о нашей дружбе, заорал я, нечего мне читать лекции о компании, которую я создал в одиночку! – Данбар воздел к потолку кулак и потряс им. – И тут я схватил яйцо Фаберже, которое лежало на моем столе в гнезде из салфеток – это было уже третье за тот месяц! Как же однообразны эти русские со своими имперскими замашками! Кучка еврейских выскочек-клептократов, корчащих из себя великих князей Романовых. Зачем мне это «дурацкое русское барахло!» – так вскричав, я швырнул яйцо в камин, и жемчужины и осколки эмали рассыпались по золе. Как мои дочери это называют? «Побрякушки! Дурацкие русские побрякушки!» Уилсон и бровью не повел. Эти мои «инфантильные истерики» стали почти что повседневными, вызывая озабоченность у моей команды врачей. Понимаешь, – возбужденно обратился Данбар к Питеру, – я теперь могу читать его мысли. У меня открылся…

– Боюсь, у вас открылся психиатрический третий глаз! – изрек Питер тоном консультанта с Харли-стрит.

– Тьфу ты, перестань корчить из себя врача!

– А кого мне из себя корчить? – спросил Питер.

– Бога ради, будь самим собой!

– О, этому я еще не научился, Генри! Разрешите мне изображать кого-то попроще. Может, Джона Уэйна? – Питер не стал дожидаться ответа. – Пойдем-ка прочь из этого притона, Генри, дружище! – зарокотал он на манер звезды вестернов. – И уже завтра на закате мы завалимся в салун в Уиндермире и закажем по стаканчику, как оно и подобает двум крутым парням, которые крепко держатся в седле своей судьбы.