Господин с кошкой - Денис Драгунский

заметки по национальному вопросу

У нас на факультете училась рослая и щелоглазая палеоазиатка по имени Лида.

— Знаешь, как меня зовут на самом деле? — спросила она меня, когда мы оказались вечером на крыльце факультета после какой-то там конференции. Странным образом оказались вдвоем. Я закуривал, и она тоже.

— Как? — спросил я.

Она сказала что-то вроде «Лыгыдынлидына».

— Да… — сказал я. — А… а как это переводится?

— Серая утка, низко летящая над замерзающей тундрой… — сказала она и придвинула ко мне раскрытые губы, пахнущие «Примой». Когда я ее целовал, то чувствовал в уголке рта горькую табачную крошку.

— Поедем ко мне, — сказал я, вынырнув из поцелуя, как из полыньи.

— Лучше ко мне, — сказала она. — Общага рядом, соседка уехала, я одна в комнате. Пошли.

Она схватила меня за руку и потянула за собой.

Потом мы лежали на звенючей железной кровати, вжавшись друг в друга, потому что кровать была узкая. Лежали и молча следили, как фары проезжавших машин чертили полукруги по потолку, то слегка освещая комнату, то снова погружая ее в слабую темноту.

Потом мы закурили. Потом докурили, умяв окурки в блюдце, стоявшем на прикроватной тумбочке.

— Я зажгу свет, ладно? — сказала Лида. — Зажмурься.

Я не стал жмуриться, она прошла к двери, включила лампу. Совсем голая. Потом села лицом ко мне, опершись спиной об изножье кровати.

— Дай мне из тумбочки такой мешочек там, — сказала она.

Свесившись с кровати, я вытащил из тумбочки вроде как кисет, кинул ей.

Она достала оттуда плоскую костяную коробку, а из нее — костяную палочку с острым концом. И еще круглую маленькую штучку вроде пудреницы. Я смотрел за ней во все глаза. Она спокойно раскинула бедра, и я увидел, что ее левое бедро изнутри покрыто маленькими коричневыми рубцами.

— Ты что, Лида? — спросил я.

— Не обращай внимания. — И она этой костяной иголкой сильно надрезала себе кожу на бедре. Полилась кровь, она от боли зашипела и сморщилась.

— Ты что? — чуть не крикнул я.

Она левой рукой подтерла кровь, раскрыла эту как будто пудреницу, правой рукой взяла шепотку темного порошка и стала втирать в ранку. Кровь угомонилась. Она сложила все в коробочку, сунула ее в кисет и кинула его мне:

— Положи на место, ладно?

— Ладно. — Я положил мешочек на место, прихлопнул дверку тумбочки и вдруг, что-то поняв, расхохотался:

— Лида, ты как снайпер, да? Засечка на прикладе, да? Шпок — готов! — и засечка?

— Вроде того, — сказала она, шмыгая носом от непрошедшей боли. — У нас такое правило. Чем больше мужчин было у женщины, тем легче ей дома замуж выйти. И вообще чтоб видно было, что она хорошая женщина.

— Да… — сказал я. — Дела…

— Правило такое, — сказала она. — Я тебя не очень напугала? Ты извини, если напугала.

— Нет, что ты! — Я ласково прикоснулся к ее голой ноге. — Лида, скажи, пожалуйста, а ты меня привела, чтобы насечку сделать или я тебе понравился?

— А я тебе понравилась?

— Да, — честно сказал я. — Я просто офигел, когда с тобой целовался.

— То-то же, — сказала она, засмеялась, перегнулась через меня, взяла сигарету и закурила.

— Постой, — сказал я. — Я ведь первый спросил, между прочим.

— Неважно, — сказала она. — Все равно мы не поженимся. Какая разница?

— Лида, — сказал я, переведя дух. — Ладно, твои дела. Но скажи, зачем ты так мучаешься? Во-первых, больно. Во-вторых, на факультете что про тебя говорят, сама знаешь, наверное?

— Знаю, — сказала она. — Ну и что?

— Лида, — сказал я. — Возьми насеки себе еще полсотни насечек, перетерпи разом, и все, и забудь, и живи нормально, а дома потом все предъявишь в лучшем виде. А то еще нарывать будет, ну его, Лида… — И я потянулся к ней, чтобы ее обнять.

Но она отпихнула меня, чуть не обжегши сигаретой. И посмотрела мне в глаза. Я никогда не видел такого потустороннего презрения во взоре, обращенном на меня.

— А знаешь ли ты… — медленно проговорила она, затягиваясь и пуская дым через ноздри. — А знаешь ли ты, русское московское это самое… а знаешь ли ты, что в нашем языке нет слова «ложь»?

— Лида… — начал было я, но замолк.

Она докурила, загасила сигарету. Прикоснулась мизинцем к свежей ранке на бедре.

— Кстати, — сказала она, — тебе домой не пора?

— Пора. — Я вскочил с кровати, начал одеваться. — Давно пора, давно пора.

— Пока, — сказала она, не оборачиваясь, когда я оделся и встал у нее за спиной.

— Пока, — ответил я. Мне недостало сил обнять ее голые смуглые и худые палеоазиатские плечи. Или поцеловать в жесткую, черную, как рояль, палеоазиатскую макушку.