Аниматор - Андрей Волос

Чтобы припарковаться, мне пришлось сунуть акулью морду своего

«Форда-просперо» далеко на тротуар.

Это не могло не вызвать законного раздражения многочисленных прохожих, поэтому я выбрался из машины и отошел метра на три в сторону. У меня не хватает мужества, чтобы выдерживать взгляды людей, получивших возможность персонифицировать конкретное зло.

Я стоял, поигрывая ключами и поглядывая в ту сторону, откуда, по идее, должна была появиться Дарья. Ключи солидно позванивали. Я поймал себя на мысли, что человек, небрежно поигрывающий ключами, никого не введет в заблуждение. У этого человека взвинченный вид. И звенеть ключами — это плохой способ успокаивать нервы.

Радости я точно не чувствовал. Я вообще редко испытываю радость.

Или, быть может, не знаю, что это такое. То есть переживаю ее — но не осознаю, что переживаемое мной является радостью. И никто не разъяснит мне, что это именно она. Как мы можем объяснить другому, что чувствуем? Никак. Например: я вижу сигнал светофора — он зеленый. Спроси у любого из тех, кто мается в этой пробке, всякий скажет: зеленый. Но, возможно, мы только называем его одинаково.

Возможно, если мне вставить глаза соседа, я бы завопил: вы что тут все, сдурели?!! он же фиолетовый! таких светофоров вообще не бывает!.. Сосед про свой неизвестно какой цвет знает, что его нужно называть «зеленым». Я — про свой. А какой он на самом деле — одному богу известно.

Так и с радостью. Например, покидая Анимацентр, я испытываю и неприятную опустошенность, и удовлетворение оттого, что эта опустошенность во мне присутствует: она означает, что я выложился.

Это радость? Не знаю. Возможно, кто-нибудь скажет, что это, напротив, тоска, которую хочется залить глотком спиртного. Другой пример: наливая в стакан глоток спиртного (пусть по крайней мере это будет какой-нибудь приличный коньяк), я испытываю и сладкое предвкушение, и заведомую оскомину, — ведь предостерегают, что алкоголь вреден для здоровья, а я все равно выпью, сколько меня ни предостерегай. Это — радость?..

Конечно, бывают и чистые радости. Боксерский удар волны в десяти метрах от пляжа, напор свежего ветра в лицо… или еще что-нибудь такое же курортное. А если ты не на курорте (а я совсем не на курорте), то понять, что такое радость, совершенно невозможно…

Я сунул брелок в карман и немного прошелся — пять метров туда, пять обратно. Гудяще-ревущая улица была до краев налита сизым туманом.

Недавно пролился дождь, и фонтан в сквере за вяло переминающимся потоком машин выглядел ненужным. Клены ночью набросали листвы. Два полупьяных придурка вяло шаркали метлами, отрабатывая свой утренний eyes-opener. Один почему-то то и дело нагибался. Должно быть, принимал пробки от пива за монеты. Метла вставала торчком, а сам он в эти мгновения напоминал Дон-Кихота — впрочем, отдаленно. Второй не тратил времени на пустяки и в целом смахивал на довольно развинченный и шаткий, но все же механизм.

Смысл предстоящей встречи был мне не до конца ясен. Если тебе звонят и…

— Привет!

Я повернулся. Она стояла в двух с половиной шагах от меня, и ничто не предвещало, что ей захочется преодолеть это небольшое расстояние, чтобы оказаться на дистанции поцелуя. Возможно, она ждала, что это сделаю я.

— Привет, привет…

Розово-сиреневое пальто… сумочка… подкрашенное лицо… холодно смотрящие глаза.

Я шагнул к ней и коснулся губами щеки.

— Ты стала похожа на Веру, — сказал я затем. Нужно же что-то сказать в первую минуту. Даже секунду.

В ответ она усмехнулась с легким отвращением.

— Больше так не говори, пожалуйста.

— Почему? Как-никак родственница…

Помолчали.

— Куда пойдем? — спросил я.

— А на что можно претендовать?

— На что можно претендовать в половине девятого утра? Разве что на чашку кофе. Ты завтракала?

Она неопределенно пожала плечами.

Мы присели за столик в забегаловке, которую с приличными заведениями роднили только цены. Зато беспардонные вопли «Русского радио», в других местах звучащие в полную силу, здесь заглушались шипением и треском, с которым два поваренка волохали деревянными лопатами по раскаленным стальным плитам чадящие порции овощей и мяса.

— Будешь?

— Что?

— Вот это. Надо взять миску, набрать в нее вон с тех противней всякого сырья, а они поджарят. Это быстро.

— Я знаю. Мы иногда ходим с подружкой в похожие заведения… Нет, спасибо.

Снулая с ночи официантка поставила две чашки кофе, и я сказал:

— Ну? У меня не так много времени. Все-таки лучше было бы встретиться вечером. Поговорить спокойно…

— Я же говорю: прилетела на несколько дней, — сказала она, осторожно отпив и облизав такие знакомые губы. — Извини, у меня полно дел, все вечера были заняты. А сегодня самолет в четыре. Так что у меня тоже не очень много времени.

— Тогда не стоит тратить его попусту.

— Ну да. В общем, я вот что тебе хотела сказать…

И заговорила.

У нее был хорошо поставленный ровный голос.

Первые пять или десять минут я слушал молча. Я помешивал кофе, каждый раз аккуратно кладя ложечку на блюдце, чтобы затем так же аккуратно взять чашку и омочить губы в горько-сладкой жиже. Время от времени я поглядывал по сторонам на редкую об эту пору публику.

Преобладали какие-то утомленные девицы — должно быть, с ночного — да черноволосые молодые люди в узконосых ботинках с пряжками, с перстнями на пальцах, явно привлекавшие внимание утомленных, но не вполне обезоруженных девиц. Короче говоря, я делал все, чтобы сохранить независимый и почти равнодушный вид — разумеется, не исключающий выражения благосклонного внимания, предписанного правилами элементарной вежливости. Мне не хотелось показать ей, что каждая фраза, каждое слово буквально разрывают мое несчастное сердце на части.

В конце концов я не выдержал.

— Но подожди же, Даша! Я согласен, ладно: возможно, ты умеешь читать мысли. Допускаю даже, что ты видишь меня насквозь. Если так, то, в принципе, ты имеешь возможность оценивать, насколько безответственным, самонадеянным, грубым, похотливым, жалким, скаредным, равнодушным, невыносимым и гадким я был год, три или даже пятнадцать лет назад… Но как, скажи мне, ты можешь знать о моих черных помыслах и мерзких поступках, которые имели место до твоего рождения?! До, понимаешь?! До!