Папатека - Анна Никольская

Но от него не так просто было избавиться. Когда я вышел из школы (кое-как отвязавшись от Перекусихина), Павлинов уже поджидал меня у ворот.

– Сюрприиииз! – пропел он, наскоро целуя воздух вокруг моих щёк. – Ну, как прошёл день? – И, не дав мне ответить, затараторил: – А у меня восхитительно! С утра были съёмки – у самого Гадюкина, представляешь? Он гений, натуральный бог во плоти!

Я не представлял.

– Потом бассейн, тренажёрный зал – поработал над мышцами пресса, затем лёгкий ланч в любимом заведении, ха-ха-ха, встретились с Кошкиной, представь себе на минутку, у неё новый нос!

– Как это?

– И губы! Это же просто смешно! В её-то годы! Кошкиной давно на пенсию пора! Затем снова съёмки, съёмки, съёмки. Да, я востребован, как никто, к чему скрывать? Но некоторым, заметь, это не по нраву! Угрюмые, мрачные личности! – Он яростно пригрозил кому-то кулачком.

– Кто? Гадюкин или Кошкина?

– Запомни, Витя, своих близких друзей я ни с кем не обсуждаю. Даже с тобой! – поджал губы мой новый папа. – Да будет тебе известно, сын, скоро я буду на обложке «Фог»! И заметь, не в мае, не в июле и не после дождичка в четверг, а в декабре! Я буду первой мужской моделью, которая удостоилась подобной чести! Ну и вот, о чём это я. Да, ты поел? Ах, неважно, неважно! Сегодня мы будем ужинать у французов! Но никаких лягушачьих лап! Да что же ты, пошевеливайся – не то мы смертельно опоздаем!

– А куда мы идём? – Мы свернули в какой-то переулок, совсем не туда, где стоял наш дом.

– Это сюрприиииз! – опять протянул Павлинов. – Ой, ладно, сейчас всё расскажу, а то меня просто распирает! Мы идём в салон!

– Куда? – Я сначала не понял.

– Господи, ну в сало-о-он! Будем тебя стричь и вообще облагораживать. А то ты как будто не мой сын, Витя! – Он укоризненно покачал головой.

Я не знал, как можно меня постричь после вчерашнего. После того, что сделал со мной мой родной папа. Но я не возражал. Меня начал забавлять этот Павлинов. По крайней мере, он не злой и весёлый. А в салоне красоты я ещё ни разу не был.

Там его знали все. Нас встретили, словно дорогих сердцу гостей. Нас целовали и обнимали, нам говорили комплименты и не больно щипали меня за щёки. Потом Павлинов ушёл на какие-то «обертывания», а меня усадили в кресло и стали пристально разглядывать в зеркало. Их было человек пять – тех, кто меня разглядывал, и все они чем-то неуловимо походили на Льва Клементьевича.

– Лысина ему не к ушам! Категорически!

– Он похож на черепаху! Взгляните на этот узкий затылочек!

– О каком затылочке идёт речь? Его же здесь в принципе нет!

Тут я испугался и потрогал себя за затылок. Он был там, где ему и положено. Я облегчённо вздохнул.

– Наращивание. Определённо наращивание!

– Не выдумывай глупостей! Ему подойдёт парик!

– А что, если выкрасить его в номер двести девяносто восемь?

– Это будет чудовищно!

В общем, эти пятеро ещё долго рядились, что делать с моей вопиющей стрижкой. Папа там, наверное, в гробу сто раз за это время перевернулся. Вернее, в саркофаге. В конце концов меня решили просто причесать и причёсывали добрых сорок минут. Я смотрел, как парикмахер, которого звали Рома, задумчиво водит расчёской по моей голове и хмурится, хмурится, хмурится. Чтобы как-то отвлечься, я стал читать журнал, но там тоже всё было про причёски. Скоро Рома возликовал:

– Взгляните на это, а?! – Он развернул меня в кресле и продемонстрировал окружающим.

– Чудесно! Вот что значит профессионал! – затараторили наперебой остальные. – Ты преобразил его до неузнаваемости. Ну, как тебе? – спросили у меня с придыханием.

Я ещё раз посмотрел на себя в зеркало. С тех пор как я уткнулся в журнал, там ничего не изменилось. Я продолжал оставаться наголо бритым мальчиком десяти лет с оттопыренными ушами.

– Красиво, – сказал я, чтобы никого не расстраивать. Они же тут из кожи вон лезут, чтобы угодить моему новому папе.