Проделки Джинна - Андрей Саломатов

— Только что вы утверждали, что он сумасшедший, а теперь говорите косит, — возразил Тимохин, держа неспокойного пациента за шиворот. — Да и пьяный он уже больше двух суток. Не может такого быть. Не бывает.

Тяжело вздохнув, врач уселся за свой письменный стол, побарабанил пальцами и с тихим отчаянием в голосе спросил:

— Ну и где прикажете мне его держать? Он же всю больницу по кирпичику разнесет и сбежит.

— У вас же есть наркологическое отделение, — ответил Тимохин. Наденем на него смирительную рубашку. Пусть полежит связанным, пока не образумится.

— Громко сказано: наркологическое отделение, — ответил врач. Обыкновенная палата с хлипкой решеткой на окне.

При упоминании палаты с зарешеченным окном пациент замотал головой и громко замычал.

— Что, не нравится? — не без злорадства спросил сержант, и больной несколько раз энергично кивнул. — Так может хватит дурака валять? Может расскажешь, кто ты и откуда взялся? — Тимохин подмигнул доктору, и от этого фамильярного подмигивания врач оскорбился еше больше. Отвернувшись от милиционера и пациента, он брезгливо поморщился и уставился в угол кабинета. А больной вдруг издал отвратительный звук и жестами объяснил, что готов рассказать о себе все, что знает. Он недвусмысленно посмотрел на свои связанные руки, затем на сержанта и изобразил пальцами правой руки будто бы пишет.

— Бумагу и авторучку, — сказал сержант доктору, а для пациента добавил: — Ну вот и молодец. Только ради бога, очень тебя прошу, не ври. Не надо. Не теряй времени. Мы все равно будем проверять.

Пациент согласно кивнул, пододвинулся к столу и положил на него связанные руки.

— Сейчас вы его развяжите, и он нам покажет кузькину мать, — мрачно проговорил доктор.

— Ничего, — весело ответил сержант. — У меня не забалуешь.

Когда больному развязали руки и положили перед ним лист бумаги с авторучкой, он с облегчением потряс кистями рук, затем помассировал пальцы и зачем–то потянулся к ненужному на этом столе пресс–папье, но доктор опередил его. Спрятав на всякий случай в ящик стола все, что могло послужить пациенту оружием, доктор встал и, явно нервничая, отошел к стене.

— Ты пиши, пиши, — сказал Тимохин, хорошенько встряхнув больного. А тот, загадочно улыбнувшись щербатым ртом, взял авторучку и аккуратно, но все же ужасно криво вывел на чистом листе: «Зовут меня Ом. Я — снежный человек».

— Во дает! — прочитав написанное, воскликнул сержант. — Он снежный человек оказывается.

— Дураком прикидывается, — скрестив руки на груди, прокомментировал доктор.

— А молчишь–то почему? — спросил Тимохин, и пациент старательно написал: «Как же я могу говорить? Я же снежный человек. Вашего языка не знаю».

— Во дает! — рассмеялся Тимохин. — Понимать — понимает, а говорить не может.

— Прикидывается, — с напускным равнодушием проговорил доктор.

— Странно прикидывается, — ответил сержант. — Да ты пиши, пиши: кто ты, откуда родом, сколько выпил и как к нам в город попал.

Внимательно выслушав Тимохина, больной кивнул головой и принялся писать: «Раньше меня звали Петром Ивановичем Ивановым. Работал я селекционером. Занимался акклиматизацией южно–американской коки в наших краях, на Урале. Родина приказала. Вывел морозоустойчивую коку. Здесь недалеко, в деревне Степановка, на экспериментальном огороде вырастил кокаиновый сад, и вскоре стал его первой жертвой. Чтобы избавиться от напасти, бросил дом с садом и ушел в горы. Дом — то, ладно, ещё построю. А каков сад! Даже комары в этом саду не пьют кровь, а впрыскивают её с соком коки.

В горах я встретил девушку из племени «снежные люди». Мы полюбили друг друга. Ее приметы: два метра росту, вся сплошь и рядом покрыта черной вьющейся шерстью, лицо безобразное, но душа наша, белочеловеческая. Зовут её Угу. После непродолжительного ухаживания я женился на Угу, и у нас родилось несколько ребятишек. Сколько — не помню вследствии травмы головы.

В виду того, что я женился на девушке из племени «снежные люди» мне пришлось отказаться от своего имени и всего моего прошлого. Язык, из–за отсутствия общения с белыми людьми, мною был забыт. Теперь я — снежный человек».

Исписав страницу, пациент взял следующий лист и продолжил: «К вам в город я попал случайно, после нашествия белых медведей. Спасся чудом — у нас в пещере было два выхода. Когда медведи устроили облаву, я успел выскочить через запасной выход. Что случилось с Угу и детишками — не знаю. Скорее всего, они погибли в лапах этих чудовищ».

Петр Иванов шмыгнул носом и посмотрел на сержанта. Рядом с Тимохиным стоял доктор. Он заинтересованно заглядывал пациенту через плечо и, мрачно усмехаясь, качал головой.

— Не ты лепишь, — прочитав написанное, сказал сержант. Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой и, прикурив, легонько встряхнул сочинителя. Давай, давай, пиши дальше. Интересно, чего ты ещё наврешь.

Тяжело вздохнув, Петр Иванов продолжил свой рассказ: «Целый месяц я прятался от медведей в живописных расщелинах родного Урала. Ночевал в пещерах, питался исключительно растительной пищей — мхом и корой несъедобных деревьев. Потом мне повезло. Я случайно набрел на бригаду старателей и вместе с ними спустился с гор. У них как раз случилась получка. В результате длительного общения с этими низкоморальными людьми я с каждым днем опускался все ниже и ниже. Сколько дней мы пили — не помню. С непривычки и от тоски по Угу и детишкам пьянел очень быстро, а затем начинал буянить, за что меня и били. Как попал к вам — не помню. Очнулся в вытрезвителе. Мое человеческое прошлое может подтвердить житель деревни Степановка — Молососов Кондрат Михайлович и брошенный мною дом с кокаиновым садом. О нашем первом уральском кокаиновом саде прошу доложить в Академию Наук российской федерации. Поскольку, это великое достижение гения рук человеческих».

— Складно пишет, — с удовольствием проговорил Тимохин. — Давай ещё чего–нибудь.

«Все!» — написал Петр Иванов и положил руки на стол. Доктор крякнул как–то неопределенно, нервно сунул руки в карманы халата и отошел к стене.

— Мда, — сказал он. — Ладно, будем оформлять. Делирий налицо.

— Ну вот, — обрадовался сержант. — А вы сомневались. На все сто ваш товарищ. — Тимохин похлопал пациента по плечу. — Ну что, снежный человек, будешь здесь жить? Смотри, не балуй. А то в спецприемник отправим. А мы пока твои данные проверим. — Тимохин собрал исписанные листочки и спросил: — Значит Степановка, говоришь?

Доктор уселся за свой стол, достал чистую карточку и записал: «Иванов Петр Иванович».

— Ладно, — примирительно сказал он. — Пусть будет Иванов. Только смотри, здесь не пещаре. Будешь буянить, пропишу аминазин.

Поместили Иванова Петра Ивановича в общую палату, где уже почивали ещё трое больных с размытым болезнью прошлым.

* * *

На следующий день сержант Тимохин своим ходом отправился в деревню Степановку. После двух часов душной тряской езды он вышел из автобуса и как раз угадал под холодный сентябрьский ливень. До ближайших деревенских домов было не менее полукилометра, а чахлые деревья, высаженные вдоль дороги, не представляли для человека, попавшего под дождь, никакого интереса.