Мужей много не бывает - Адель Паркс

— Но я же тебе писал! — Мне так много нужно ей объяснить, а времени у меня, кажется, совсем мало. — Ты не получила мое письмо?

— Получила. Но не читала. Теперь убирайся.

— Ты его не читала? — с недоверием переспрашиваю я. Долгие часы мучений. Три месяца надежды.

— Да.

Она разглядывает что-то у меня за ухом. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что ее так заинтересовало, не вижу ничего особенного и понимаю, что она просто избегает моего взгляда.

— Ты не прочитала мое письмо? — Я очень обижен и надеюсь, что это ясно слышно в моем голосе.

— Я подумала, что, если ты действительно хочешь что-либо мне сказать, ты скажешь это не один раз.

Вот оно что. Тяжелый случай женской логики. Я решаю не говорить этого вслух и ограничиваюсь нейтральным замечанием:

— В письме я написал, что не буду тебе надоедать. — Я оглядываюсь через плечо на ждущих своей очереди пациентов, надеясь, что Лаура, увидев этот жест, возьмет себя в руки и успокоится — или, по крайней мере, подождет, пока мы останемся одни, и только потом даст волю ярости. Она решает, что я намекаю ей, будто она пренебрегает своими служебными обязанностями.

— Миссис Уильямс, вы уже можете пройти к медсестре, — говорит она.

— Ничего-ничего, я никуда не спешу, — отвечает миссис Уильямс. Наше с Лаурой представление явно действует на нее живительнее любой медицинской процедуры.

— У тебя скоро перерыв, — говорю я. — Пойдем в кафе?

— Нет, — отвечает она.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Вообще-то я надеялся на другой ответ, но и этот не застал меня врасплох. Ну, хоть это и не самое романтическое и подходящее для откровенных заявлений место, выбор у меня небольшой. Лаура не знает, куда деть руки, и хватается то за скрепки, то за степлер. Меня это немного нервирует, но я все равно наклоняюсь ближе и шепотом говорю:

— Ты бы не ждала от меня шквала корреспонденции, если бы прочла письмо. Там ясно написано, что я оставлю тебя в покое до тех пор, пока не стану опять свободным человеком.

Я ощущаю спиной, как пациенты стараются расслышать мой шепот.

— Называя себя свободным человеком, ты имеешь в виду, что развелся с моей лучшей подругой? — во весь голос спрашивает Лаура.

У наших слушателей вырывается единодушное «а-а-х!». Я нерешительно киваю. Кажется, я терплю фиаско.

— Да, это широкий жест! — говорит Лаура. Я делаю вид, что не слышу иронии в ее голосе — такая тактика, по крайней мере, оставляет мне шанс на самобичевание.

— Нет, Лаура. За все время наших отношений я не сделал ни одного широкого или благородного жеста. Но я в этом сильно раскаиваюсь. Прости меня, пожалуйста.

— За что? — настороженно спрашивает Лаура.

— За все.

Лаура вздыхает. После нескольких секунд молчания она спрашивает:

— Ты выиграл?

Некоторое время я не могу понять, о чем она, но затем вспоминаю.

— Нет.

Она поднимает глаза. На лице у нее написано искреннее удивление и даже, наверное, разочарование.

— Ты не выиграл?

— Да.

— Почему? — с удивлением спрашивает она.

— Я исполнил только одну песню, а это против правил конкурса. И это была «Люби меня нежно», а не заявленные «Тюремный рок» или «Тебе одиноко сегодня?», и меня дисквалифицировали.

— Какой ужас.

— Да нет, ничего страшного. — Проиграв конкурс в 1996-м, я винил в этом Беллу. В этот раз я не виню Лауру. И даже не теряю время на самообвинение. Бывают потери пострашнее. — Но в любом случае, даже если бы меня не дисквалифицировали, я бы все равно не выиграл. «Люби меня нежно», взятая отдельно, не может показать мой настоящий уровень, и, кроме того, она была плохо отрепетирована. — Этот конкурс будто происходил в другой жизни. Уехав из Лас-Вегаса, я почти не вспоминал о нем. Все мои мысли были о Лауре.

— А почему ты не спел заявленные, отрепетированные песни? — спрашивает она. — Если бы ты исполнил их, тебе не было бы равных. Ты бы точно выиграл.

— Спасибо. — От ее слов по моему телу разливается тепло. Как приятно осознавать, что Лауре хоть что-то во мне нравится.

Я кашляю.

— Песня «Люби меня нежно» была для тебя. Я подумал, что, может быть, ты все-таки пришла на мое выступление. И эта песня может тебя… ну, не знаю… тронуть, что ли. Я надеялся, что ты простишь меня. — Я пожимаю плечами.

— Стиви, какой же ты дурак. Ты сам лишил себя приза. — Она потрясенно качает головой.

— Точно, — соглашаюсь я. — Потому что призом была ты, Лаура. И я лишился тебя. После такой потери конкурс не значил для меня ровным счетом ничего.

— Меня и сценического костюма за тысячу шестьсот долларов. Неудачный у тебя выдался вечерок, — говорит Лаура, но ехидства в ее голосе почти не слышно. Затем она вдруг требует: — Спой ее сейчас.

— Что?

— Спой ее сейчас.

Я расслышал Лауру с первого раза, а переспросил просто от неожиданности. У меня сейчас нет ни музыки, ни настроения. Во имя всего святого, я же нахожусь в приемной врача!

Лаура складывает руки на груди. У нее очень красивая грудь. Неуместная мысль, но честная. Я скучал по ней и по сердцу, что в ней бьется. Да к черту, не так уж и трудно спеть песню в приемной врача. Если леди этого желает.

Я откашливаюсь.

— Он что, правда собирается петь? — спрашивает старуха с опухшими лодыжками.

— Похоже на то, — отвечает старуха с бухающим кашлем.

Старуха со слуховым аппаратом подкручивает колесико громкости.

Я начинаю петь «Люби меня нежно».

А что мне еще делать? Цветы не сработали, конфеты она бы вообще швырнула мне в лицо. Это все-таки шанс. В этой балладе три простых куплета по четыре строчки в каждом и припев. Я считаю, что она глубокая, проникновенная, полная чувства — только необходимо спеть ее как следует. Потому что если ее «залажать», то она может показаться просто нелепой. Я молю Лауру любить меня искренне. Любить меня долго. Любить меня сильно. А в заключение сам обещаю любить ее. Клянусь любить ее вечно.

В реальном времени песня длится минуты две. Но по моему внутреннему времени — не меньше недели. Вот главное выступление моей жизни. Как никогда мне хочется покорить аудиторию. Конечно, я не имею в виду старых горгулий — они растворяются, исчезают. Остается только Лаура и я. Только ее я должен завоевать, захватить, тронуть и убедить. Это все для Лауры.

Когда я замолкаю, Лаура говорит:

— Тебе она не так хорошо дается, как «Тебе одиноко сегодня?».

— Да. Не так. — И все-таки она не бросилась мне на шею и не захлопала во все ладоши, как в Лас-Вегасе. По правде говоря, ничто в ее облике не говорит, что я ее хоть сколько-нибудь растрогал.