Это всё ты - Елена Тодорова

В какой-то момент кажется, что Свят догадывается... Это пугает до ужаса. И вместе с тем, измотанная переживаниями, я улавливаю крохотную тень облегчения.

Но…

Все проходит, когда Святослав прочищает горло, улыбается и сообщает:

– Папа пришел в себя.

– Слава Богу! – восклицаю я, ощущая, как из глаз все-таки проливаются слезы расплескавшихся переживаний.

– Да, – улыбается шире. Потом вдруг хмурится, коротко закашливается и, наконец, сипит: – Сильно обнадеживающих прогнозов врачи пока не дают. Папа остается в реанимации.

– Понимаю… – шепчу я невпопад.

– Мама успокоилась, – продолжает, слегка краснея. – Переночует здесь… Взяли для папы комфортные двухместные апартаменты… Когда ему станет лучше, сразу переведут… А мы можем ехать.

Едва он это говорит, замечаю своих родителей. И то, как они успевают окатить Яна презрением.

– Пойдем, Ангел, – улыбается мама натянуто.

– Валерия Ивановна, Алексей Николаевич, – выговаривает Свят с почтением, а мне вдруг становится зябко. – Я бы хотел попросить, чтобы вы позволили Юнии переночевать сегодня у меня.

Первое, что я улавливаю – реакцию Яна. Сжав руки в кулаки, он скрипит зубами.

Прыжок, который совершает мое сердце, явно тянет на рекорд Гиннесса. Я задыхаюсь и глупо улыбаюсь, когда Свят берет меня за руку.

Утешает тот факт, что лица обоих моих родителей выражают растерянность.

– Это исключено, – бормочет папа, с трудом скрывая недовольство.

«Фух… Слава Богу!»

Украдкой смотрю на Яна. И в этот момент сталкиваюсь с такой свирепой силой, что мир вокруг начинает вращаться. Опуская взгляд, приказываю себе больше так опрометчиво не действовать, как бы неумолимо не тянуло. Нельзя. Потеряю равновесие.

– Пожалуйста, Алексей Николаевич, – настаивает для нас всех неожиданно Свят. – Мы давно не виделись. Я получил увольнительную всего на неделю, но это считается длительным освобождением. В следующий раз неизвестно, когда отпустят. Да и… Я, честно признаться, не выдержу эту ночь в одиночку. Мне, так и быть, признаю, как есть, очень нужна поддержка.

Сказать, что я в шоке… Это не сказать ничего!

Смотрю на папу и незаметно мотаю головой. Впервые при взгляде на Свята он выглядит так, словно вот-вот взорвется. У мамы же и вовсе вид, словно она готова лишиться сознания.

– Я все понимаю, сынок, – цедит папа. – Можете погулять дольше. Но в полночь Юния должна быть дома. И это мое последнее слово.

Тут уже понятно, что спорить бесполезно.

– Спасибо, – благодарит Усманов, скрывая истинное недовольство.

Папа ничего не отвечает. Даже не прощается.

Вместо того смотрит на меня. С укором, будто в просьбе Святослава есть моя вина.

«Это не я…» – беспомощно мотаю головой.

Естественно, в груди сходу целая буря переживаний проносится. В этом урагане и страх, и стыд, и негодование, и неприятие, и обида, и желание загладить то, что вызвало у папы разочарование. Любым путем загладить! Только бы не смотрел так… Словно и любить меня больше не за что.

– Телефон заряжен? – бурчит папа.

– Да, – спешно отзываюсь я.

– Будь на связи, – приказывая, зачем-то постукивает по циферблату наручных часов. А потом и перед моим носом указательным пальцем трясет. – Чтобы не дай Бог… – чеканит жестко. Я киваю быстрее, чем он уточняет: – Поняла меня?

– Конечно, папа.

Мама гладит меня по плечу. Задерживая руку, ласково улыбается.

Вижу, как оба родителя не желают меня оставлять.

Но…

Они все-таки уходят.

– Ну что ж… – проговаривает Свят, бросая на Яна, в сторону которого я так и не смею смотреть, прощальный взгляд. – Мы поехали.

Все, что я слышу… это смешок.

Разворачиваясь, Усманов увлекает меня к выходу.

– Брат, – сотрясает мой мир Ян. Настигая нас, он закидывает Святу на плечо руку. – Ты же не думаешь, что я оставлю тебя в эту тяжелую ночь? Хорошего же ты обо мне мнения, друг! Я с вами, куда бы вы не пошли!

52

Теперь она моя девочка.

© Ян Нечаев

Она нужна ему. Вижу это. Понимаю.

Изо всех сил пытаюсь относиться к этому зрело, мужественно, с должным состраданием, несмотря на свои собственные чувства. Знаю ведь, каким разбитым и опустошенным себя чувствуешь, когда разваливается твоя семья. Будь то смертельная опасность для одного из главных людей в твоей жизни или ограничение этой самой жизни чертовой бездушной сукой государственной системой путем лишения свободы.

Усманову грозит и первое, и второе. Собственно, первое, как я догадываюсь, следствие второго. И по этому поводу, хоть и бьюсь я исключительно за правду, не могу не испытывать какую-то долю вины. Перед Святом, конечно. Не перед его ублюдочным отцом.

Семья – это не просто фундамент, на котором строится весь твой мир. Это любовь. Это гордость. Это вера. Что можно чувствовать, когда все это отнимают? Хах. Это даже выразить трудно. Просто в один момент полет твоей жизни прерывается. И в следующую секунду ты уже лежишь на самом дне. Не на лопатках, нет. Рожей в землю. Но в кашу не только лицо. Весь ты. Каждая гребаная часть твоего тела.

Хорошо, когда хватает смелости признать перед другими, что нуждаешься в поддержке, как это сегодня сделал Усманов. Мне в свое время не хватило. Сам выгребал. В душе волком выл, скулил от боли, в ярости кричал, но наружу ни один звук не выпустил. Не имел права. Тащить ведь пришлось не только себя.

– Нет ничего хуже дна для слабого человека. Но нет ничего лучше дна для сильного, – сказал во время одного из моих визитов в тюрьму отец после того, как я доложил об обстановке дома.

И улыбнулся.

Тогда я осознал, что выгреб. Справился сам и вытянул семью. Оставалось помочь отцу. И сразу дышать легче стало. Появились ресурсы, которые, думал, уже вычерпал в ноль.

Но я же помню, как тяжело было. Сомневаюсь, что смог бы пройти этот путь еще раз. И уж, конечно, я не желал подобных испытаний Святу.

Откидываясь на спинку кресла, расставляю шире колени. Не то чтобы пытаюсь демонстрировать легкость, которой нет. Банально на поводу инстинктов иду. Вдавливая ноги в пол, держу равновесие.

В просторной квартире-студии Усманова включен весь дополнительный свет, но не задействован верхний. Работает телевизор. На журнальном столике пицца, различные нарезки и безалкогольные напитки. Однако ничего из этого не тронуто.

Прижимая к губам кулак,