Черепаший вальс - Катрин Панколь

Жозефина подошла к Ифигении и шепнула ей на ушко:

— Скажите, а мадам Лефлок-Пиньель вообще из дому не выходит?

— Знаете, я ее никогда не вижу! Даже дверь не открывает, когда я приношу почту! Я ее кладу на коврик и ухожу.

— Она больна?

Ифигения покрутила пальцем у виска и сказала:

— Больна, на голову… Бедный мужик! Он сам занимается детьми. Она вроде бы целыми днями бродит в ночной рубашке. Один раз ее нашли на улице, она бредила, звала на помощь, говорила, что ее преследуют… Есть женщины, которые не понимают своего счастья. Будь у меня муж такой красавец, как он, и такая квартирка, как у них, и трое детишек, я вас уверяю, я бы не стала бы шляться в ночной рубашке! Одевалась бы с иголочки!

— Я слышала, она потеряла ребенка, грудного. Может, она никак не может оправиться….

Ифигения сочувственно шмыгнула носом. Такое горе вполне объясняло ночную рубашку.

— Ваш праздник удался на славу! Вы сами-то довольны?

Жозефина протянула ей бокал шампанского и подняла свой, чтобы чокнуться.

— За здоровье моей доброй феи!

Они выпили молча, наблюдая за круговоротом гостей.

— Мсье Сандоз так быстро убежал… По-моему, он к вам неравнодушен, Ифигения…

— Шутите! Не далее как вчера он обозвал меня клаксоном! А, нет, сиреной, ну все равно, для объяснения в любви мог бы придумать что-нибудь получше! А завтра-то надо все убирать и разбираться с помойкой.

— Я вам помогу, если хотите.

— И речи быть не может. Завтра воскресенье, поспите подольше.

— Надо все убрать как следует, чтобы Бассоньериха не жаловалась!

— Ох! Пусть уж сидит и не высовывается! Она слишком злая тетка. Есть такие люди, удивляешься, с какой стати Бог их еще терпит на этом свете!

— Ифигения! Не говорите так! Вы ей принесете несчастье!

— Ой, да что ей сделается! Живучая, как таракан!

Мсье Мерсон, проходя мимо них, поднял бокал и прошептал:

— Ну, дамочки… За здоровье таракана!

Зоэ в этот вечер не стала спускаться в подвал, осталась с матерью и тетей. Ей хотелось петь и вопить во все горло. Сегодня на празднике Гаэтан шепнул ей: «Зоэ Кортес, я влюбился в тебя». Она вспыхнула, как полено в очаге. А он все шептал ей на ухо, прикрываясь стаканом и делая вид, что пьет. Говорил такие странные вещи! «Я так влюблен, что ревную к твоей подушке!» А потом отошел, чтобы никто ничего не заметил, и она увидела, какой он высокий, очень высокий. Не мог же он вырасти со вчерашнего дня? А потом он опять подошел и сказал: «Я сегодня не смогу спуститься в подвал, но я оставлю свой свитер под ковриком у твоей двери, и тогда ты заснешь, вспоминая обо мне». Тут у нее будто выскочила пробка из горла, и она проговорила: «Я тоже влюбилась в тебя», а он так серьезно посмотрел на нее, что она чуть не заплакала. Перед сном она пойдет, возьмет из-под коврика свитер и ляжет с ним спать.

— О чем задумалась, малышка?

— О Дю Геклене. Можно, он будет спать в моей комнате?

Ирис допила бутылку бордо и закатила глаза.

— Собака — это такая нагрузка, с ней надо заниматься! Кто с ним сейчас пойдет гулять, например?

— Я! — воскликнула Зоэ.

— Нет! — ответила Жозефина. — В такое время ты не будешь выходить, я сама схожу…

— Вот видишь, начинается… — вздохнула Ирис.

Зоэ зевнула, сказала, что устала. Поцеловала мать и тетю и отправилась спать.

— Как, ты говоришь, его зовут, твоего красавца-соседа?

— Эрве Лефлок-Пиньель.

Ирис поднесла стакан к губам и прошептала:

— Красавец-мужчина! Какой красавец-мужчина!

— Он женат, Ирис.

— Но это не мешает ему быть привлекательным… А ты знаешь его жену? Какая она?

— Хрупкая блондинка, немного не в себе…

— Да? Вряд ли они крепкая пара. Он ведь сегодня без нее пришел.

Жозефина начала убирать посуду. Ирис спросила, не осталось ли еще вина. Жозефина предложила открыть новую бутылку.

— Я хоть немного успокоюсь, если выпью…

— Ты же столько таблеток принимаешь, лучше бы тебе не пить…

Ирис тяжело вздохнула.

— Скажи, Жози, можно мне остаться у тебя? Неохота ехать домой… Кармен меня достала.

Жозефина, склонившись над мусорным ведром, счищала остатки еды с тарелок, прежде чем отправить их в посудомоечную машину. Она подумала: если Ирис останется, нашей новой близости с Зоэ конец. Только-только она ко мне вернулась…

— Не радуйся так откровенно, сестричка! — усмехнулась Ирис.

— Нет… Не в этом дело, но…

— Лучше не надо?

Жозефина взяла себя в руки. Она так часто жила в загородном доме Ирис. Она повернулась к сестре и солгала:

— У нас тут такая тихая жизнь. Боюсь, тебе будет скучно.

— Не волнуйся! Я найду чем заняться. Если ты правда не против, чтобы я осталась.

Жозефина запротестовала: нет-нет, конечно. Но так вяло, что Ирис почувствовала себя задетой.

— Я столько раз пускала вас с девочками к себе, и не сосчитать! А когда я раз в жизни попросила тебя об одолжении, ты тут же отпираешься!

Она налила себе еще вина, и у нее развязался язык. Слегка опьянев, она не заметила яростного, обиженного взгляда Жозефины: ты нас не «пускала», ты нас «приглашала», это разные вещи.

— Всю жизнь я была рядом, всю жизнь тебя поддерживала! Я помогала тебе и морально, и материально. Ведь даже книгу свою ты бы без меня не написала! Я была твоим вдохновением, твоим честолюбием!

Ее передернуло в сухом, ехидном смешке.

— Я была твоей музой! Можно и так сказать! Ты тряслась от страха перед жизнью, а я вытащила из тебя все лучшее, что в тебе было, сотворила твой успех — и вот как ты меня отблагодарила…

— Ирис, тебе уже хватит пить… — сказала Жозефина, стиснув в пальцах тарелку. — Ты несешь невесть что.

— Может, скажешь, что это неправда?

— Тебя вполне устраивало, что я у тебя живу! Девочки составляли компанию Александру, а я служила буфером между тобой и Филиппом!

— Еще и его припомнила! А он сейчас небось кувыркается со своей мисс Дулиттл! Дотти Дулиттл! Ну и имечко! Наверняка носит розовые платьица и кольца в ушах!

«Интересно, она брюнетка или блондинка, эта мисс Дулиттл?» — подумала Жозефина, засыпая порошок в посудомоечную машину. Александр сказал — «это преходящее». Значит, он не влюблен по-настоящему. Просто развлекается. Потом найдет другую, и еще, и еще. Жозефина была одной из многих в этом хороводе. Лампочкой в рождественской гирлянде.