Не учите меня жить! - Мэриан Кайз

День прошел как в угаре. В то время, когда я должна была звонить клиентам и угрожать им судом, если они немедленно нам не заплатят, я пребывала в ином измерении, где ничто не имело значения, кроме Гаса. Я честно пыталась работать, но работа значила для меня так ничтожно мало…

Почему он подумал, что мы слишком далеко зашли, пыталась понять я. То есть, конечно, глупо отрицать очевидное, и зашли мы далеко, но что в этом плохого?

Я особенно остро ощущаю бессмысленность своей работы, когда моя личная жизнь терпит очередное крушение. От одиночества и брошенности во мне просыпается уверенность в тщете всего сущего. Я лениво набирала номер за номером, вяло угрожала нерадивым должникам, что мы подадим на них в суд и взыщем все до последнего пенни, а сама думала: «Через сто лет все это ничего не будет значить».

Стрелки часов наконец подошли к пяти, а Гас не появился.

Я проболталась на работе до половины седьмого, так как совершенно не понимала, что мне теперь делать с собой, своим временем, своей жизнью.

Единственное, на что я годилась, — ждать Гаса.

А он не пришел.

Разумеется, не пришел.

Пока я раздумывала, как быть дальше, нечто, зловеще брезжившее в глубине моего сознания, оформилось в самый настоящий страх.

Я не знала, где живет Гас.

Если он ко мне не придет, я не могу пойти к нему. У меня нет ни его телефона, ни адреса.

Он никогда не приводил меня к себе; все, чем мы занимались вместе — спали, любили друг друга, смотрели телевизор, — происходило у меня дома. Я понимала, что это неправильно, но, как ни пыталась напроситься к нему в гости, он всякий раз выдумывал самые невероятные причины для отказа, настолько странные и причудливые, что теперь я содрогалась оттого, как легко им верила.

Нельзя было быть такой уступчивой, в отчаянии подумала я. Надо было настоять на своем. Будь я требовательнее, сейчас не кусала бы локти. По крайней мере, знала бы, где его искать.

Я не могла поверить, что была такой размазней; ну как я могла ни разу не усомниться в его словах?! За все это время в мою голову не закралось никаких подозрений!

Да нет, насколько я помню, подозрения-то закрадывались, но они угрожали нарушить внешнюю безмятежность моего счастья, и я запрещала себе давать им волю.

Я прощала Гасу очень многое, утешая себя туманным, на все случаи жизни годным объяснением: он не такой, как все. И теперь, когда он исчез, не могла поверить, что была столь наивна.

Случись мне прочесть о себе самой в газете — о девушке, которая встречалась с молодым человеком пять месяцев (почти пять, если считать те три недели в мае, что он пропадал неизвестно где) и даже не знает, где он живет, — я бы сочла ее безнадежной идиоткой, которая заслуживает всего того, что имеет.

Или не имеет.

Но в действительности все обстояло иначе. Я боялась проявлять настойчивость, потому что не хотела отпугнуть его.

И потом, мне вообще казалось, что это лишнее, потому что он вел себя так, будто я ему небезразлична.

Но мука невозможности связаться с ним делалась все невыносимее, и особенно оттого, что, кроме себя, винить было некого.

В следующие несколько нескончаемых жутких дней Гас так и не появился, и я больше не питала никаких надежд на то, что он даст о себе знать.

За эти дни я поняла нечто ужасное: я знала, что он бросит меня. Все то время, что мы были вместе, я этого ждала.

Мое безмятежное лето было всего лишь самообладанием, хотя только теперь, оглядываясь назад, я осознала, что всегда чувствовала под внешним блаженным спокойствием напряжение и страх.

После того трехнедельного исчезновения Гаса я уже не ощущала себя в безопасности. Притворяться — да, притворялась, потому что так мне больше нравилось, но расстановка сил была уже другой: теперь перевес целиком оказался в пользу Гаса. Он относился ко мне без должного уважения, а я своим поведением говорила ему, что именно так со мной и можно обращаться. Я сама дала ему право обращаться со мною плохо.

Он никогда не напоминал в открытую, сколь невыгодно мое положение, но это всегда подразумевалось: однажды он бросил меня и опять мог так поступить в любое время. Он использовал свое право на исчезновение как мощное оружие.

Между мною и Гасом ни на минуту не прекращалась тайная борьба. Он испытывал меня на прочность, я стоически терпела. На какое время можно бросить меня одну на вечеринке, прежде чем я рассержусь? Сколько можно занимать у меня деньги без отдачи, прежде чем я откажусь давать взаймы? Сколько можно заигрывать с Меган, сколько раз надо нежно дотронуться до ее волос, прежде чем с моего лица исчезнет натянутая улыбка?

Все эти страхи отнимали у меня массу энергии: рядом с ним я пребывала в постоянном напряжении. Я дергалась. Всякий раз, когда он говорил, что встретит меня с работы или зайдет за мной, нервы у меня звенели, как струны, пока он не появлялся.

Но свои проблемы я прятала под внешней безмятежностью. Я не могла позволить им высунуться наружу и разрушить мое счастье.

Я заклеивала трещины, подавляла страхи, глотала оскорбления, потому что думала, что дело того стоит.

И действительно получалось неплохо, ибо — по крайней мере, если не копать глубоко, — мы с Гасом были счастливы.

Но теперь, когда он ушел, я понимала: при каждой встрече с ним меня мучил страх, что эта встреча окажется последней. Я была охвачена каким-то азартом, стремлением получить как можно больше за свои деньги. Жаждой впустить в свою жизнь столько Гаса, сколько могу удержать, чтобы хватило надолго, когда он опять исчезнет.