Инженю, или В тихом омуте - Ольга Ланская

Что-то горячее и крепкое входило в нее грубо и бесцеремонно, вторгалось сильными толчками. Неторопливо, смакуя процесс, получая, видимо, максимум удовольствия.

Она лежала лицом вниз на кровати, абсолютно голая, с широко раздвинутыми ногами. А кто-то был на ней сверху, поднимаясь и опускаясь над ее бесчувственным, только что ожившим телом. И вдруг вышел из нее, вставая, удаляясь куда-то.

Она не знала, кто это, и где она, и как долго он или они делают это с ней, хотя, судя по обильной влажности и образовавшейся под ней небольшой луже, в нее уже кончали. И снится ей это или происходит на самом деле, она тоже не знала. Но жажда и головная боль показывали, что это реальность. В которую она вернулась из забытья — в которое провалилось непонятно как и когда. В любом случае она не знала, сколько времени, — соответственно время вообще не имело значения. Но все остальное — имело.

Шагов не было слышно, и она, лежа в той же позе, не открывая глаз, оставляя тяжелую голову между вытянутых вперед рук, попыталась вспомнить. Тут же пожалев, что предприняла эту попытку, — лучше было бы еще побыть в неведении. Хотя бы немного. Потому что растекающаяся по полу туалета вода и скрючившееся на унитазе тело с большим красным пятном на ярко-голубой рубашке вспомнились сразу.

А вот дальше… Дальше она что-то объясняла им всем, всем четверым, Андрею, Юре и еще двоим незнакомым ей молодым парням, — но Андрей увел ее в комнату и там слушал ее бессвязный бред не перебивая. То и дело косясь на журнальный столик, где сложились в аккуратные горки двадцать банковских упаковок. И быстро ушел, сказав ей, чтобы собиралась, и закрыв за собой дверь. Намекая, что выходить ей не надо.

И она начала собираться — удивляясь скудности своего имущества, еле вспомнив, что основная часть гардероба у Вики, а зимние вещи с весны лежат у родителей. И на сборы ей хватило десяти минут. И еще минуты на то, чтобы уложить туда мелочи, принесенные из ванной Андреем, молча брошенные им в кресло.

А потом она сидела и пила вино. Но совсем не опьянела — для половины бутылки это была сложная задача. Пила и курила и озиралась, вспоминая, не забыла ли что, — совершенно не думая о Викторе и о последствиях, только о вещах. А потом они спустились в машину и поехали куда-то, и она снова что-то объясняла, но Андрей сказал, что они все уже поняли — а насчет квартиры беспокоиться не надо. Достаточно резко сказал — тут же смягчая ситуацию, отпуская мрачную шутку насчет того, что ей нельзя давать в руки оружие.

Ей казалось, что все нормально, все хорошо, а то, что они немного нервничают и злятся, это нестрашно, — но тут Юра сказал, что Виктор жив. Она сама спросила — «а что с ним?» — но имела в виду не состояние Виктора, а что делать теперь с телом. И совершенно не ждала того, что услышала: «Пока живой, может, выживет, если повезет». И она поняла в одно мгновение, что все было зря.

А потом она только молчала. И когда они притормозили около уже знакомого ей японского ресторанчика. И когда вошли внутрь и Андрей передал ее незнакомому парню и ушел. И дальше молчала — о чем, собственно, было говорить?

Парень был оживлен, он шутил и смеялся собственным шуткам, и кокетничал с ней легко — видимо, получив приказ охранять ее здесь сколько скажут и развлекать, чтобы она вела себя спокойно. Хотя она бы и так вела себя спокойно. Прекрасно осознавая, что орать и звать на помощь бессмысленно, равно как и звонить в милицию, чего ей сделать никто не даст, равно как пытаться убежать отсюда. Тем более что он был тут не один — за столиком неподалеку сидели еще двое, с которыми он переглядывался время от времени и подходил к ним пару раз. Но даже будь он один, даже отпусти он ее — ей некуда было идти и некому звонить.

Конечно, она не все время молчала. Она периодически отвечала что-то на его реплики, произносила какие-то ничего не значащие фразы — не запомнившиеся даже ей самой. И ела что-то вкусное и необычное — то, что он называл суши, — но сейчас не могла вспомнить, на что это было похоже. И пила вино — которое запомнилось. Сначала бутылку белого, «Шабли» — от пива и японской водки она отказалась наотрез, а парень настаивал, что суши с красным вином не сочетается. А потом она заказала красное — и ей принесли испанское, «Риоха Сигло», выдержанное, терпкое, густое. А потом, когда он спросил, не хочет ли она чего еще, все равно им надо немного тут подождать — не уточнив, чего именно они ждут и что такое «немного», — она сказала про коньяк.

А потом… Потом, кажется, ничего не было — совсем. До пробуждения в этой комнате, в которой как-то оказалось бесчувственное тело. Которое насиловал с удовольствием неизвестный ей некрофил. Или несколько некрофилов — но по очереди. Шаги возвращались, и она напряглась, сжимаясь внутри, гадая, что он будет делать с ней. Расслабляясь немного, когда что-то скользкое коснулось маленькой дырочки — находившейся чуть повыше той, в которую он входил уже, — потому что это было лучшее, что он мог с ней делать. Чуть оттопыривая попку, позволяя его пальцам смазывать ее жирно и обильно холодным кремом. Не сопротивляясь, когда сильные руки потянули ее на себя, впившись в бедра, стараясь, чтобы она оказалась на коленях, умудряясь подсунуть под ее живот подушку.

Что-то большое и жирное медленно раздвигало ее там, сильно раздвигало, проникая аккуратно, вдруг оказавшись внутри целиком, заставляя ее раскрыть непроизвольно рот. Она не хотела, чтобы он понял, что она проснулась, и потому старалась контролировать себя и стонала сонно и пьяно, смутно и неотчетливо в такт его движениям. Неспешным, прочувствованным, извлекающим удовольствие из происходящего — но слишком дразнящим, чтобы она могла долго сдерживаться.