Летящая на пламя - Лаура Кинсейл

Мало-помалу Олимпия запуталась в своих мыслях и чувствах и перестала себя понимать. С одной стороны, ей хотелось броситься в каюту Шеридана, а с другой — она представляла себе, как он сам придет к ней, раскаиваясь в содеянном, и примется умолять ее выйти за него замуж. В конце концов Олимпия начала сильно сомневаться в чистоте своих тайных помыслов. Вместо того чтобы стремиться к высокой цели и с помощью капитана Фицхью попытаться добраться до Рима, а затем до Ориенса, она в душе питала низменные надежды заставить Шеридана безумно ревновать ее.

Теперь Ориенс и его проблемы казались такими далекими, а тоска по Шеридану такой гнетущей, что Олимпия была совершенно сбита с толку и не понимала, чего же на самом деле хочет.

Она часто стояла у полированных поручней борта на носовой части корабля и следила за тем, как судно рассекало зеленые волны, увенчанные белыми пенистыми гребнями. Олимпия предпочитала дышать свежим воздухом именно здесь, а не на корме, где располагалась капитанская каюта. По этому поводу капитан Фицхью уже не раз выказывал ей свое недовольство. Френсис все больше входил в роль жениха, становясь требовательным к ней и придирчивым.

Когда Олимпия пыталась представить супружескую жизнь с ним, она чувствовала глубокое беспокойство. Более того, ей становилось не по себе, но она дала слово, и теперь все зависело от решения самого Фицхью, который, по ее замыслу, должен был узнать всю правду об Олимпии из ее уст в день их приезда в Рим.

— Простите, мэм, — раздался рядом звонкий голос. Олимпия повернулась и увидела одного из гардемаринов, совсем еще мальчика, которому было от силы тринадцать лет. Он был одет в синий парусиновый костюм, отделанный золотым галуном, его щеки раскраснелись от бьющего в лицо ветра. У Олимпии всегда вызывало удивление то, что такие, в сущности, дети, как этот мальчик, оторваны от дома и служат на флоте, словно взрослые мужчины. Этому мальчугану, по мнению Олимпии, следовало бы жить сейчас вместе со своей матерью и ходить в школу, а не направляться на военном судне к чужим далеким берегам для того, чтобы подавлять там восстание рабов.

Олимпия тепло улыбнулась гардемарину и, прочитав имя, вышитое на его воротничке, поздоровалась.

— Доброе утро, мистер Стивенсон.

— Я очень надеюсь, мэм, что вы простите меня за дерзость, — скороговоркой сказал он, — но я… то есть не только я, но и многие другие… мы хотим узнать, стало ли сэру Шеридану лучше?

Олимпия с удивлением взглянула на него.

— Простите… но я не совсем вас понимаю.

Мальчик, не зная, куда спрятать руки от смущения, сцепил их за спиной.

— Но мы заметили, мэм, что он совсем перестал выходить на палубу… То есть с тех самых пор как… — Он закусил губу. — Кроме того, мы слышали, что он не появляется даже за столом, и вот мы очень обеспокоены, вы же понимаете… После всего, что мы видели, мэм… Олимпия нахмурилась.

— Я знаю, что это ваша тайна и о ней никому нельзя говорить, — снова заговорил он! — Вам не следует беспокоиться, что я, или Баркер, или мистер Джексон, или матросы, обслуживающие пушки, проболтаемся, а кроме нас, этого больше никто не видел.

— Так что же вы видели?

— Ну… — Гардемарин начал переминаться с ноги на ногу. — Один из его… припадков… вы же знаете. Когда сэр Шеридан воображает себя кем-то другим и готовится к бою. Он пристал к Баркеру и начал называть его мистером Райтом, а затем просто взбесился, когда мы не выполнили его команду «Свистать всех наверх!». Сначала я очень испугался, мэм, но мистер Джексон растолковал мне, что происходит. И вот мы… мы очень надеемся, что сэр Шеридан поправляется. Мистер Джексон рассказал мне обо всех подвигах капитана Дрейка, и я хочу сказать, мэм… — Мальчик замялся. — Я не думаю, что он вспомнит меня, но я буду обязан вам, если вы передадите ему, как я себя ругаю за то, что подумал, будто он сошел с ума. Я так сожалею об этом! От всего сердца надеюсь, что сэру Шеридану уже намного лучше. Вы передадите ему мои слова, мэм?

Судорожно вцепившись пальцами в перила, Олимпия молча смотрела на светловолосого мальчика, стоящего перед ней.

— Он называл меня Харландом, мэм, — сказал он, немного помолчав. — Вы, случайно, не знаете, кто это такой?

— Нет, — тихо ответила Олимпия. — К сожалению, не знаю.

— Я просто думал… может быть, вы знаете… и что, может быть, этот человек совершил что-нибудь выдающееся.

Олимпия заставила себя улыбнуться.

— Наверное, так оно и есть, — сказала она. Стивенсон опустил голову.

— Так вы передадите ему, мэм, что я вам сказал?

— Передам. Конечно, передам. Я пойду к нему прямо сейчас и передам все, что вы сказали.

Напротив двери, ведущей в каюту Шеридана, сидел на корточках Мустафа. Олимпия отпустила матроса, провожавшего ее вниз по трапу, и гневно взглянула на слугу.

— Почему ты не сказал мне, что сэр Шеридан болен? — возмущенно спросила она, проходя к двери.

Мустафа встал и преградил ей путь, глядя на Олимпию своими карими глазами.

— Он не хочет тебя видеть, Эмирийити.

— Нет, он хочет, — надменно заявила она тоном, не терпящим возражений, — открой дверь.

Мустафа задумчиво смотрел на нее. Его худощавое лицо, казалось, еще больше похудело и вытянулось от забот и тревоги. Но Олимпия упорно не отводила взгляда, и Мустафа наконец пожал плечами и отступил в сторону. Олимпия толкнула дверь, открывавшуюся внутрь.

На мгновение ей показалось, что она ошиблась каютой. Человек, находившийся здесь, не был похож на Шеридана. Это был обросший густой черной щетиной незнакомец неопрятного вида в измятой одежде. Он валялся на койке и безучастно смотрел на бутылку бренди, которую держал в руках.

Олимпия тихо ахнула. Шеридан посмотрел на нее, а затем снова отвернулся. Сердце Олимпии замерло. Он дотронулся кончиками пальцев до своих век и тяжело вздохнул. Его рука заметно дрожала.

— Шеридан, — сказала Олимпия, — ради Бога, что случилось?

— Ничего, — ответил он после небольшой паузы.

— Ты болен. — Олимпия двинулась к нему, намереваясь пощупать его лоб.

— Нет. — Шеридан оттолкнул ее руку. — Я не болен. Оставь меня, я хочу побыть один.

Олимпия закусила губу, отступая на шаг.

— Я позову судового врача.

— Нет. — Шеридан стремительно сел на кровати, производя впечатление вполне крепкого, здорового человека. — Никого не зови.

Олимпия остановилась в нерешительности. Шеридан с отсутствующим видом опустил глаза, от него исходил сладковатый запах бренди, смешанный с запахом морской соли.

— Ну же, уходи! — сказал он. — Я не хочу… Черт возьми! Убирайся прочь, я не расположен сейчас к вежливым беседам за чайным столом.

— Что случилось? — снова спросила Олимпия. Шеридан сердито нахмурился, все еще избегая смотреть ей в глаза, и тряхнул головой.