Рыцарь света - Симона Вилар

Да уж, ее наглости не было предела. Действительно правы церковники, уверяющие, что все зло исходит от женщин. Вот об этом и думал сэр Ричард, когда узнал, что Артур в одиночестве сидит в пустующем храме. Ибо идти ему и впрямь теперь было некуда.

Гастингс подошел к Артуру, опустился на скамью рядом, и они долго молчали. Тамплиер не ведал, о чем думает его подопечный, но хотел спросить: не навели ли юношу злые признания Ависы на какую-то догадку? Или он вспомнил свою невесту? Вспомнил хоть что-то?

Но когда юноша заговорил, то оказалось, что он все еще страдает амнезией.

— Мне страшно, сэр. Я вдруг остался совсем один. У меня нет прошлого, нет настоящего и нет будущего. И я не знаю… кто она, — тихо добавил он.

Это было сказано со столь робкой интонацией, что Гастингс понял, что это касается отнюдь не Ависы.

— Это одна леди, которой вы некогда нравились. Но ныне она возлюбленная принца Юстаса.

— Королевского сына? — удивился Артур и слегка присвистнул.

Гастингс невольно улыбнулся. В этом свисте был прежний Артур — беспечный забияка и шутник. Нет, он скоро перестанет грустить, опомнится и станет таким же, каким был прежде, когда расположил к себе не только Гастингса, но даже самого командора Осто.

Гастингсу было что сказать этому парню. Он не ведал, есть ли правда в выдвинутых Ависой обвинениях по поводу происхождения Артура, скорее всего, они лживы, поскольку этот парень совсем не походил на простолюдина. Зато Гастингс не сомневался, что однажды юноша вспомнит о себе все. Пока же им известно лишь то, что он никогда не был госпитальером Артуром ле Бретоном.

— Ну, вот я и этого лишился, — горько усмехнулся Артур. — Теперь я никто, и любая девка может попрекать меня низким происхождением и водить вокруг пальца. Но отчего же вы так долго таились, сэр? Почему ранее не открыли мне глаза на ее ложь?

Гастингс решил слукавить, дабы не упоминать о вмешательстве епископа Винчестерского. Поэтому сказал, что до последнего надеялся, что Артур сам все вспомнит и ему не придется играть столь непривлекательную роль обличителя.

— Ничего я не могу вспомнить! — с неожиданной злостью признался Артур.

«Это-то тебя и спасает, друг мой», — подумал тамплиер. Он уже знал, что Юстас прибыл в Лондон, и будет совсем некстати, если к Артуру начнет возвращаться память и он захочет разыскать Милдрэд Гронвудскую.

Гастингс заговорил о другом. Напомнил, что отряд в Святую землю отбывает со дня на день и Осто де Сент-Омер совсем не против, чтобы к нему примкнул Артур. Правда, он так и не принес положенного обета, поэтому поедет не как рыцарь ордена Храма, а в звании сержанта. А там, в Святой земле, если он проявит себя, то вполне может стать одним из орденских братьев.

— Ибо в Палестине все по-другому, — негромко сказал рыцарь, и даже в полумраке Артур различил, какими мечтательными и ясными стали глаза храмовника. — Там проявляются лучшие качества, там люди сражаются за веру, там они становятся ближе к Небу, и это спасает их от мелких дрязг и суеты. Лучшие из лучших встают плечом к плечу, и нет уже сомнений, а есть лишь уверенность в своем деле, есть стремление отстаивать то, что для них свято, и в душах расцветает все самое лучшее, что вложил в них Господь.

Он повернулся и увидел, как внимательно смотрит на него Артур.

— Я говорю тебе все это, мой мальчик, потому что знаю: ты рожден не для простого удела. В тебе есть сила, есть талант воина и стремление возвыситься. Если ты пойдешь по предложенному мною пути, то однажды — вспомнишь ты прошлое или нет — тебе удастся найти себя. И когда надумаешь возвратиться, никто уже не скажет, что ты недостойный. Ты будешь смотреть на людей открыто, не страшась обмана… и не прибегая ко лжи.

Последние слова Гастингс произнес совсем тихо, ибо пока что Артур являлся в их глазах самозванцем. Но он был одарен, умен и готов для войны. В Святой земле нуждались в таких воинах. И когда юноша поблагодарил своего покровителя за доверие и сказал, что это лучшее, на что он в своем положении мог рассчитывать, сэр Ричард понял: Артур еще покроет свое имя славой.

Из церкви они вышли вместе и с гордо поднятыми головами.