Несбывшаяся весна - Елена Арсеньева

Напрасно надеялась…

Она протянула руку и осторожно провела пальцами по его лицу,счищая снег. Щека была холодна, как лед. Но крепко сомкнутые губы чуточкудрогнули, когда Ольга коснулась их пальцами. Легкое, едва уловимое касание…

– Он жив, – прошептала Ольга. – Он жив.

* * *

Хосе убил свою Кармен в заснеженном лесу…

Сашка-парикмахер закинул голову Клавки назад, перерезалгорло той же сточенной, но острой золингеновской бритвой – своим величайшимсокровищем! – которой брил щеки желающим в парикмахерской Пезмога (как расконвоированный,он имел право ходить из зоны в поселок в любое время дня), сунул бритву в снег,очистив лезвие, потом еще обтер полой ватника и сложил, спрятал в карман.Вернулся в бригаду и сел, бледный, около костра.

Перерыв кончился. Конвойный равнодушно поглядел на Сашу. Онвидел, как к этому зэку прибежала девка, с которой тот хороводился, девка изженской бригады, обрубавшей сучья, а потом они вместе удалились в лесок. Делопривычное, начальство смотрело на такие штучки-дрючки снисходительно, сквозьпальцы. Посмотрел сквозь пальцы и конвойный.

Клавки хватилась Надя-Кобел, бригадирша, причем хватиласьдовольно скоро: обрубщицы сучьев шли с двух сторон поваленных лиственниц исосен, параллельно, а тут посмотрела Надя – с одной стороны лежат голые стволы,а с другой – все в сучьях да ветках. Надя огляделась, вернулась к тому месту,оттуда бригада начала двигаться после перерыва, – Клавкин топорик так и торчал,воткнутый в ствол…

– Нюрка! – окликнула бригадирша Клавкину напарницу. – Гденаша Кармен?

С легкой руки Александры Клавку называли только так.

– А хрен ее знает, – угрюмо пожала плечами Нюрка, котораяэтому прозвищу завидовала. – Мне своих дел хватает, некогда за ней смотреть.

Подруги-соперницы совсем недавно в очередной раз поссорились«насмерть», поэтому Надя понимающе кивнула и двинулась было дальше, но тутувидела, что у Нюрки руки трясутся и слезы на ресницах замерзают.

– Ну что? – спросила Надя самым грубым голосом, на какойтолько была способна.

Нюрка испуганно замотала головой.

Надя вцепилась в ее ватник, подтянула к себе и занеслаправую руку, сжатую в кулак, над Нюркиным лицом. Нюрка вспомнила, как Надякак-то раз, еще в Котласском лагпункте, одним ударом загнала нос внутрь лицаконвойному, покусившемуся на честь ее «игрушки» (и ей ничего за это не было,потому что урки стеной стали за Надю, а лагерное начальство побоялосьсвязываться), тихонько взвыла от ужаса и принялась болтать что-то несусветное.

Надя, не дослушав, кинулась в лес. Нюрка села на комельлиствянки и завыла уже в голос. Конвоир, с любопытством наблюдавший сцену,сразу почуял недоброе и помчался за Надей. Так, вместе, они и нашли мертвуюКлавку, лежащую в окровавленном снегу.

Истоптанный снег, следы, ведущие прямехонько к тому месту,где работала мужская бригада, потерянный вид Сашки-парикмахера, а главное – еговлажный, испачканный кровавыми полосами ватник – все это не оставляло сомненийв личности убийцы.

Надя завопила и кинулась на Сашку с кулаками, однако тутвперед вышел бригадир мужской бригады и буркнул что-то, конвойному непонятное ина нормальный человеческий язык непереводимое. Надю, впрочем, его словаотрезвили. Она опустила кулаки и, всхлипывая и матерясь, побрела в свою бригаду,предоставив конвоиру возиться с убийцей самому. Сашка, впрочем, несопротивлялся и покорно позволил отвести себя в лагерь, посадить под замок вкарцере, но не говорил ни слова.

Вообще все уголовные как в рот воды набрали, и сколько нимурыжили их расспросами, а потом и допросами, никто не кололся.

Однако какой-то слух все же по лагерю пополз, и слух этотбыл страшен.

Когда весть об убийстве Кармен дошла до Александры, онаотпросилась у доктора Никольского и побежала в столовую, где угрюмо стучалаложками по дну мисок женская бригада. Аксакова уже поела в санчасти (пусть тойже неудобоваримой гороховой каши, но совсем в другой обстановке!) и простоподсела с краешку за стол рядом с Катей.

– Слышала уже? – пробормотала Катя, с отвращением глотаяпересоленную кашу. – Вот так-то.

– Почему? За что? – всхлипнула Александра.

– Ну, говорят, приревновал, – буркнула Катя. – А ещеговорят…

– Что?

Катя опасливо оглянулась и мотнула головой: к ним подходилаБулька.

Булька была уркой из нового этапа. Марафетчица, марвихерша[15] . Вся как выточенная, темно-рыжая, с небольшими, но хорошенькими глазками,она была бы просто загляденье, когда б не портили ее тяжелые, по-бульдожьиобвисшие щеки. Потому и прозвали ее Булькой. Впрочем, эти щеки не помешалиНаде-Кобел немедленно в Бульку влюбиться, как только та оказалась в бараке.Булька оказалась, как выражались поднаторевшие в таких отношениях урки,«обоюдной», поэтому и Наде ответила взаимностью, и в то же время продолжалахороводиться со своим кавалером, который пришел с тем же этапом и относился к«бабским шашням» снисходительно.

Вообще в то время по тюрьмам и лагерям сплошь и рядом пеличастушку:

Ой, спасибо Сталину,

Сделал с меня барыню —

И корова я, и бык,

Я и баба, и мужик.

А что такого? Дело житейское!

Булька из влюбленной Нади веревки вила. Тишина в баракенужна была Бульке лишь тогда, когда она хотела спать. Однако в нее словно моторбыл вставлен: она могла спать всего два часа в сутки, а остальное времяоставаться бодрой, оживленной и злой. Ее злило и раздражало все, что было длянее непостижимо, а пуще всего – чье-то спокойствие, уединение или раздумье. Вседолжно было делаться «толпой». Толпой ржать, толпой жрать. Ржать и жрать – этобыли любимые Булькины слова. Чтобы лишний раз поржать, она готова была на любыепакости.