Я – твое сердце - Валентина Торкья

Матильда с криком ныряет в темную воду озера.

– Честно говоря, не думаю, что она подходящий донор, – комментирую я. – Она подвергает себя опасности и делает всякие глупости.

– Купается в озере? Да, это ужасно.

– Ну, там ведь бывают водовороты. И вообще, это озеро не самое безопасное место для ныряния. Там на дне железные провода, мусор всякий, острые предметы.

У Бьянки появляется странный блеск в глазах.

Кажется, она бы сейчас с удовольствием искупалась. Но не двигается с места и молчит.

Потом снова поворачивается к башне.

– Мне так хочется на нее подняться.

Я тоже смотрю на башню. Лезть наверх совсем не хочется. Прям чувствую, как металл крошится у меня под ногами.

– А мне – нет. Мне и здесь неплохо. Мне нравится просто сидеть и ждать. Вот как сейчас.

«Сидеть и ждать, – думаю я. – Сколько мне придется ждать новое сердце? И главное, сколько ударов сердца пройдет, прежде чем Бьянка поймет, что я к ней чувствую?»

– Думаешь, оно найдется, да? – говорит она, по-прежнему глядя на башню.

– Конечно, – без тени сомнения отвечаю я.

Потом смотрю на Бьянку. Моя лучшая подруга собирает книги, которые никогда не прочитает, и ходит на чужие похороны, чтобы скоротать время и заодно идеально спланировать собственное погребение.

– А ты думаешь нет?

Бьянка поджимает губы и молчит.

– Не знаю, – отвечает она наконец. – Может, да, а может, и нет.

– У нас будет новое сердце, – уверенно говорю я. – И мы будем делать все, что не можем сделать сейчас. Вместе.

– И на башню залезем?

– Далась тебе эта башня!

– Мне нравится смотреть на мир издалека.

– Но издалека не видно деталей.

Бьянка бросает на меня хмурый взгляд.

– А они так важны?

Я думаю о том, что сегодня ночью она будет спать в моей комнате. Что ее кровать в двадцати сантиметрах от моей. Что мы знаем друг друга целую вечность и вместе ждем новое сердце.

А еще – о том, что я для нее всего лишь младший брат. И только потому, что я на каких-то три дурацких года младше нее.

В мире нет ничего важнее деталей.

5

– Так вы сделали это?

Матильда бросает карту «Обезвредить», чтобы заблокировать «Взрывного котенка», которого она только что вытащила из колоды на столе.

Эудженио присвистывает и берет новую карту.

– Пропускаю, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я, вытягивая «Заглянуть в будущее».

Я могу посмотреть три верхние карты в колоде. Третья сверху – «Взрывной котенок». Я беру колоду, прячу ее под стол, чтобы никто не видел, и передвигаю котенка на одну карту вверх. Потом кладу колоду обратно на стол и беру верхнюю карту, которая оказывается обычной «Кошкокартой».

Матильда бросает мне «Нападай». Я отвечаю ей картой «Неть»!

– Спали вместе… – говорит она, вытягивая новую карту из колоды.

И, увидев «Взрывного котенка», издает отчаянный вопль. Как я и предполагал, у нее закончились карты «Обезвредить».

– Ты проиграла! – с ухмылкой констатирую я.

– А ты все никак не расстанешься с девственностью, – вставляет Эудженио. – Когда ты наконец решишься?

Я молчу.

– Если у тебя не хватает смелости сделать первый шаг, просто забудь об этом, – говорит Мати, потягиваясь на стуле и трогая пальцем цветок гортензии на живой изгороди, окружающей сад «бед энд брекфаста».

Мы сидим за столом в глубине, между живой изгородью и прохладной тенью акации. Отсюда не видно лужайку, на которой папа проводит занятие по дзен-медитации.

Сезон только начался, а наш «бед энд брекфаст» уже битком набит.

Папа преподает йогу и медитацию с двадцати лет. Это место – их с мамой воплощенная мечта.

Мама навсегда уехала из Японии, когда встретилась с папой, но решила дать мне японское имя Такэру. Иероглиф, которым оно пишется, означает «смелость». Так звали легендарного японского героя Ямато Такэру. Его статуями уставлена вся Япония – я видел фотографии в интернете. Похоже, мама, давая мне это имя, хотела выразить совершенно определенное пожелание, но я совсем не герой и вообще не смелый, как правильно заметила Матильда.

Горькая ирония состоит в том, что мое имя можно написать и другой идеограммой, означающей «здоровье». Смешно, да?

Меня зовут Такэру, но в Японии я был всего один раз, еще в начальной школе.

Я почти не помню ту поездку. Только ощущение сырого зноя и враждебности. Едва уловимое. Оно проникает под кожу, а ты даже не понимаешь, что происходит. И японский я тоже толком не знаю. Мама почти никогда не говорит на нем. Только когда сердится.

Некоторые слова я, однако, понимаю. И тогда я их понимал.

Мы остановились у бабушки с дедушкой в пригороде Осаки.

У них был двухэтажный дом, довольно большой для Японии и обставленный в западном стиле.

Но мы пробыли там всего несколько часов.

Бабушка и дедушка показались мне очень добрыми. Они все время улыбались.

Но потом я услышал это слово – гайдзин. Мама очень обиделась.

Мы ушли.

И никогда больше не возвращались в Японию.

«Гайдзин» значит «иностранец». Это уничижительное слово, немного расистское. Для бабушки и дедушки я не был настоящим японцем, потому что мой отец – итальянец.

Хотя сам я чувствую себя японцем. И итальянцем.

«Бед энд брекфаст» в Кальде – мой дом, и мне здесь хорошо. Но иногда мне хочется переехать в Милан. Чтобы мы с Бьянкой могли видеться каждый день, а не только пару выходных в месяц или в больнице.

Я смотрю на карты на столе. Матильда выбыла из игры, значит, ходить мне, но я никак не могу сосредоточиться.

Я вздыхаю и допиваю последние капли очищающего травяного чая, который нам приготовил папа.

Бьянка вернулась в Милан сегодня утром.

Прошлой ночью мы, как всегда, спали в моей комнате. Я на своей кровати, она на своей.

Мы немного поговорили, сделали пару бумажных журавликов. Потом Бьянка уснула.

А я не сомкнул глаз. Как я мог спать?

Я все пересчитывал сантиметры, отделяющие ее кровать от моей. И слушал ее дыхание в надежде, что она проснется.

По всему телу бегали мурашки. Я потел. Я не мог лежать спокойно, но и пошевелиться тоже не мог. И дело было не в сердце.

Ну, в смысле сердце у меня не болело.

В итоге, как мне только что услужливо заметили мои лучшие друзья, у нас ничего не было. Как