Дикая сердцем - Кэти А. Такер

Но до этого он наверняка выпил не одну бутылку – это понятно по сроку его воздержания. Наверняка у него были проблемы с зависимостью, и он не доверяет себе выпить даже обезболивающие препараты несмотря на то, что так отчаянно нуждается в них.

– Что подвигло тебя бросить пить? – осмеливаюсь спросить я.

– Жизнь.

Я колеблюсь, но только секунду: возможность слишком заманчивая, чтобы упускать ее.

– Ты имеешь в виду своих жену и дочь?

Его челюсть сжимается.

– Я видела фотографию, – признаюсь я, хотя Рой, вероятно, и так уже догадался об этом.

Он спрятал ее с того раза, и больше я ее не видела.

– Это не твое собачье дело. – В его привычном горьком тоне появляется нечто более холодное, жесткое, страшное.

Мой желудок сжимается от сожаления. Я явно задела его чувствительное место, которое знала, что задену, если затрону эту тему. Но я уже вскрыла эту пресловутую банку с пауками, и, учитывая, что Рой рассказал мне о своем прошлом, как я предполагаю, алкоголика, я не могу не надеяться, что он расскажет мне что-нибудь еще.

– Я знаю, что это не мое дело, – произношу я как можно более виноватым тоном. – Мне было интересно, что с ними произошло.

– Они поумнели, вот что произошло. Бросили меня к чертям. Это ты хотела услышать?

Значит, рассказ Тоби о том, что жена Роя от него ушла, правда. Но виделся ли он с ними с тех пор? Поддерживает ли он какие-либо отношения со своей дочерью? У меня так много вопросов.

Внезапно заявление Мюриэль о том, что у нас с Роем есть что-то общее, не кажется мне таким уж надуманным.

Я не общалась со своим отцом. А Рой – с дочерью?

Проходит несколько минут, прежде чем я спрашиваю:

– Ты общаешься с дочкой?

Рой не отвечает.

Мы уже проехали поворот к моему дому, и я понимаю, что поездка почти завершена, поэтому пробую другую тактику.

– Мы с мамой уехали с Аляски, когда я была маленькой, и вернулись в Торонто. Я больше не видела своего отца до прошлого лета. Я не разговаривала с ним около двенадцати лет…

– Выпусти меня отсюда, – перебивает Рой. Деревянный знак, отмечающий дорогу к его дому, только-только появился впереди нас в зарослях кустарника.

– Здесь? До твоего дома идти минут двадцать. Минимум.

И то при хорошем самочувствии, а это точно не про Роя.

– И что? Я люблю ходить пешком.

Он тянется левой рукой к дверной ручке.

– Помнишь, врач сказал тебе не делать глупостей?

– А ты помнишь, я говорил тебе не лезть не в свое дело? – отвечает он.

Я вздыхаю, устав от целого дня противостояния с переменчивым темпераментом Роя.

– Это из-за того, что я заговорила о твоей дочери?

Его челюсть сжимается.

– Нет, это потому, что ты сейчас пропашешь каждую чертову выбоину на дороге до моего дома, и это будет чертовски больно. Я поверить не могу, что мы вообще добрались живыми, учитывая, как ты водишь. Того, кто выдал тебе права, надо пристрелить.

– Я нормально вожу! – огрызаюсь я, ощущая, что мое терпение наконец-то подошло к концу.

Я сворачиваю на его подъездную дорогу, поскольку больше некуда ехать – дальше только тупик.

Рой распахивает дверь, как только ход замедляется, вынуждая меня резко затормозить.

– Ты спятил?

– Вероятно. – Он уже дергается подняться, чтобы выйти, но затем откидывается на спинку и смотрит на дорогу впереди. – Что ты делаешь, девочка?

– Пытаюсь доставить тебя домой в целости и сохранности!

– Нет, почему ты продолжаешь? Ходишь сюда каждый день, носишь мне ужины, кексы и прочее дерьмо.

– Потому что тебе нужна помощь?

– Что бы ты ни искала, во мне ты этого не найдешь.

Я чувствую, как мои щеки вспыхивают от негодования.

– Я ничего не ищу…

– Я не замена твоему мертвому папочке и не собираюсь ей становиться.

У меня отпадает челюсть.

– Ты шутишь что ли? Ты серьезно думаешь, что происходит именно это?

Его взгляд скользит по мне, а затем уходит в сторону, будто встреча с моими глазами доставляет Рою дискомфорт.

– Я не знаю, что думаю. Я пытался понять, что тебе нужно. Может быть… да. Подходит только это.

– Боже, ты такой…

Просто хотеть помочь ему разве не достаточная причина? Мои руки сжимают руль, дрожа от ярости.

– Забавно, но я тоже пытаюсь понять тебя, и все, что я вижу, это жалкий грустный старик, который ждет своей смерти в лесу в одиночестве.

– Я никогда и не говорил, что это не так! – С гримасой боли Рой выскальзывает из машины и хлопает за собой дверью.

А затем ковыляет по своей дороге.

– Знаешь что, Рой? Пошел ты! – кричу я в окно.

– Может быть, ты послушаешь меня в следующий раз, когда я скажу тебе держаться подальше! – ворчит он в ответ.

– Ты победил! Я больше не буду приезжать к тебе! – От эмоций мой голос становится хриплым. Затем, через несколько секунд, я добавляю: – И мне плевать, если этот медведь сожрет тебя по дороге!

– Не волнуйся, не сожрет. Я слишком горький на вкус.

Я резко сдаю назад, а затем торможу, чтобы не врезаться в дерево. И мчусь домой, расшвыривая шинами камни и пыль с дороги.

Глава 31

– Привет, – хриплю я.

– С днем рождения тебя… с днем рождения тебя… – поют мне в ухо мама и Саймон: Саймон – без выражения, мама – высоко и ритмично.

Я улыбаюсь, несмотря на пульсирующую головную боль за виском.

– Ты еще не встала? – спрашивает мама, когда они заканчивают свою серенаду.

Я бросаю взгляд на часы на тумбочке. Сейчас почти девять.

– Джона дал мне поспать подольше.

Я переворачиваюсь на спину, щурясь от дневного света, который образует яркие щели по краям темных штор. Вторая половина кровати оказывается пуста. Джона должен был разбудить меня в семь, чтобы мы пораньше вылетели из дома, но этот план был составлен до того, как я открыла бутылку вина вчера вечером, ожидая его возвращения с работы.

– Вы знали, что употребление алкоголя в горячей ванне может оказаться смертельно опасным? Им нужно писать это на этикетках.

А может, они и пишут. Этикетки я всегда просматриваю лишь беглым взглядом.

– Удачно отметила свой двадцать седьмой день рождения? – спрашивает Саймон, и в его британском говоре сквозит веселье.

Я снова стону, прикрывая глаза рукой.

– Кажется, да.

На меня накатывают воспоминания о прошлой ночи. О том, как Джона вернулся домой в десять после того, как весь день заливал водой пожары.