Любовь под зонтом - Иринья Коняева

— Знаю, что это глупо, но, Борь, люди живут по двадцать лет без штампа в паспорте, потом поругались, разошлись и всё, будто это нормально.

— Нат, штамп в паспорте — не гарантия, — резонно заметил ей парень, отпивая кофе.

— Шансы выше, — упиралась девушка. — Когда брак — это уже серьёзно, это навсегда. Ну, я хочу, чтобы у нас это было навсегда.

— Будет. Обещаю! — Боря смотрел прямо в глаза любимой и говорил медленно, внятно, желая донести информацию в склонный к постоянным терзаниям женский мозг.

В это утро Наталья порхала по кухне. Голос её звенел свадебными колокольчиками, счастливыми и беззаботными. Походка была танцующей. И Борис не стал рассказывать о причине своей злости.

Присутствие любимой девушки не могло целиком отвлечь от грустных раздумий, но жизнь уже не казалась отвратительно мерзкой и чертовски несправедливой.

— Кстати, с чего это ты купил эту штуку домой, ещё и повесил её в спальне? — спросила Наталья. Она мыла посуду и сейчас повернулась, посмотрела укоризненно. — Мы ведь обсуждали, что ты занимаешься в тренажерке и не забиваешь пространство спортивным барахлом. Ещё и красного цвета! Он ведь совсем не подходит…

— Так надо. — Борис насупился.

— Но ты ведь обещал, — возмутилась она, махнула намыленной вилкой так, что пена разлетелась по кухне. Пришлось срочно пройтись тряпкой.

— Обстоятельства изменились. Мне нужно было срочно сбросить пар, видеть никого не хотел. Потом расскажу.

Мужчина изъяснялся рублеными фразами, и Наталья понимала — смысла выпытывать то, что он сейчас не готов сообщить, нет. Но страхи, сомнения, дурацкая неуверенность в себе пересилили.

— А…

— Успокойся. Это не связано с тобой. Проблемы у матери.

Борис надеялся, что Наталья отстанет, но та лишь ещё больше заволновалась, так как по себе знала — проблемы у родителей всегда или почти всегда сказываются на отношениях с детьми. И пусть эти дети давно взрослые, дела это не меняло. Борька уже сидел хмурый, как туча.

— Я могу чем–то помочь?

— Нат, не хочу ещё и тебя расстраивать. Ты с утра такая счастливая ходила, а я взял и всё испортил.

— Боря, — Наталья уселась на колени любимого и положила руки на его плечи, — я не могу быть счастливой, когда ты несчастлив. Мы ведь уже почти одна семья. Рассказывай! Так уж и быть, в ЗАГС завтра пойдём.

Мужчина чуть было не спросил, в какой ЗАГС, но вовремя прикусил язык. То, что отец изменяет матери, не являлось новостью, Борька общался с друзьями–моряками и знал точно: верностью в длительных рейсах даже не пахло.

Мать и Настя не понимали, что горы подарков, бесконечные объятия и комплименты не в характере отца. Они просто радовались его возвращению и чисто по–женски верили каждому его слову. А вот Борису это больше напоминало желание загладить свою вину. Слишком всё было… чрезмерно.

Но другая семья! Новость оказалась слишком неожиданной. Борьке почудилось, что его ударили в солнечное сплетение, когда мать призналась наконец, из–за чего вела себя «стервозно», как он это охарактеризовал.

Сумасшедшее желание разгромить квартиру и всё, что под руку попадётся, он волевым усилием подавил. На признание матери кивнул, встал и поехал в магазин спорттоваров. Он знал свой характер, знал, как пережить бурю и что ему в таких случаях помогает, только в тренажёрный зал ехать не хотел, а на бокс было просто нельзя. Слишком много агрессии.

В первый день он колотил боксёрский мешок зло, истерично, представляя на его месте отца. На второй день уже немного отлегло, и он отрабатывал удары с холодным разумом. А вот сейчас, когда первичная ярость и боль прошли, хотелось поговорить. И он был рад, что у него есть близкий и родной человек, которому можно излить душу. Своими словами. Не пряча настоящих эмоций.

Лариса Ивановна впервые за последние полгода почувствовала себя хорошо. Рассказала детям правду и будто полной грудью вдохнула. Она и не думала, что сокрытие тайны так её угнетало всё это время.

Она боялась, безумно боялась реакции сына. Вспыльчивый и резкий, Борис мог избить собственного отца, а то и — этого женщина опасалась больше всего — забить до смерти. А потом сесть в тюрьму.

Но Настя права — лучше сказать заранее, чтобы перебесился. И она сделала это!

Женщина рассмеялась. Так забавно — идти по улице и подбадривать себя, будто она какой–то чемпион. А ведь она лишь сделала то, что давно стоило сделать.

«Трусишка!» — любя обозвала себя Лариса Ивановна и, перепрыгнув через небольшую лужу, словно молоденькая девочка, пошла дальше. Они с подругой договорились встретиться в крохотной английской пекарне на Арбате.

Когда–то давно, в той жизни, до предательства мужа Ларисы, женщины встречались здесь регулярно. Это было «их место». Где поверялись все тайны, где нарушались диеты, где было хорошо и уютно в любую погоду.

Но потом в ней что–то сломалось. Не хотелось видеть никого — ни родных, ни близких. Не хотелось говорить. Лишь ворошить прошлое, вспоминая, как было хорошо, ещё больше растравливая незатянувшиеся раны, да жалеть себя, бедную–несчастную.

Хотя нет. Этого тоже не хотелось. Так выходило само.

«Само, — горько хмыкнула Лариса Ивановна. — Да кого я обманываю? Раскисла, расползлась в стороны, как медуза, а собрать назад не смогла. И пнуть некому было. А ведь могла Варьке рассказать всё сразу, может, полегче бы стало, да старшим сразу выдать, перебесились бы вместе да стали жить дальше…»

Ступенька, привычный скрип узкой пластиковой двери — и уличная сырость сменяется восхитительным запахом выпечки. Губы сами растягиваются в улыбке, и Лариса на мгновение прикрывает глаза, втягивая носом «вкусный» воздух.

Варвара, красивая яркая женщина в почтенном пятидесятилетнем возрасте, с модной стрижкой и идеальными формами, пила кофе за столиком у окна и махнула подруге, как только заметила её на крылечке.

Объятия, мелодичный смех и радостные взгляды — как же этого ей не хватало!