Что, если?.. - Ребекка Донован

Второй курс, весенние каникулы

– Привет!

Я чуть не роняю гаечный ключ, когда ее голос раздается в гараже.

А потом сам чуть не падаю на колени, когда вижу Ниель, стоящую в дверях. Волосы у нее снова натурального цвета, черные и уложены в растрепанный узел на затылке. На ней короткое желтое платье, и она в нем еще привлекательнее, чем в тот день, когда много лет назад я впервые увидел ее, тоже в желтом. Она так и осталась самой красивой девочкой, какую я видел в своей жизни.

– Привет, – отвечаю я, откашлявшись и стараясь говорить нормальным голосом. – А я тебя только завтра ждал.

Я не видел Ниель с тех пор, как она вернулась в Ренфилд, то есть целых два месяца. Правда, мы обменивались эсэмэсками и перезванивались почти каждый день, но, согласитесь, это совсем не то. Ниель пережила нелегкий период: когда она вернулась к родителям, ей пришлось, чтобы не стать опять Николь, вновь сопротивляться тем ожиданиям, которые они пытались ей навязать. Иногда в разговоре я слышу в ее голосе напряжение и, как могу, убеждаю ее не сдаваться. От Рей в этом отношении, пожалуй, помощи гораздо больше, чем от меня. Она не выносит ту, прежнюю, Николь и напоминает об этом Ниель каждый раз, когда видит, что она готова опять спрятаться в свою идеальную раковину. Но раз уж мы заговорили о помощи и поддержке, то прежде всего, наверное, нужно отдать должное моей маме, которая порекомендовала семейству Бентли хорошего психолога.

Родители Николь постепенно привыкли называть дочь Ниель, потому что Ниель и есть та девушка, которой она всегда хотела быть. Правда, она снова взяла фамилию Бентли вместо Престон – девичьей фамилии матери Райчел. И как ни странно, предки перестали давить на нее насчет поступления в Гарвард. Можно только догадываться, как тяжело это далось ее отцу – это же его заветная мечта с тех пор, когда Николь была еще только в проекте.

Я смотрю на свои перепачканные машинным маслом руки, а потом опять на ее облегающее платье и мысленно проклинаю все на свете. Заметив, какое несчастное у меня лицо, Ниель смеется. Я хватаю тряпку и стараюсь, как могу, оттереть руки, а она неторопливо приближается. Если эта девушка подойдет совсем близко, я точно не удержусь.

– А я столько планов составил на завтрашний вечер, когда ты должна была прилететь, – говорю я.

Она останавливается и восхищенно разглядывает мотоцикл, гладит синие языки пламени на бензобаке.

– А на сегодня никак нельзя перенести? – спрашивает Ниель и подходит еще на пару шагов ближе.

Я не двигаюсь. Платье облегает ее бедра так соблазнительно, что я за себя не ручаюсь.

Я оглядываю гараж:

– Вообще-то, я не здесь хотел этим заняться.

– Тогда можешь подождать до завтра, если хочешь.

Я вытираю вспотевшие руки:

– Ну прямо даже и не знаю, как нам лучше поступить.

– Ладно, тогда расскажи, как все произойдет, когда я прилечу завтра вечером, – просит она и закрывает глаза.

– Что? – недоумеваю я.

– Я нарисую это у себя в голове, – объясняет Ниель, не открывая глаз. – Вот я приезжаю. Уже стемнело. Ты выходишь из дома, и…

Я вздыхаю, чувствуя, как бешено колотится сердце. Вечно она что-нибудь выдумает…

– Я беру тебя за руку, – начинаю я.

– О, пока что мне нравится.

– Я же еще ничего не сделал, – хмыкаю я.

– Ты держишь меня за руку, – возражает она и протягивает мне ладонь.

– Я весь чумазый.

– Ну и пусть, – говорит Ниель и ждет, не опуская руки.

Я подхожу ближе, почти вплотную, и беру ее ладонь в свою, надеясь, что она не заметит, как у меня дрожит рука. Ниель улыбается.

Я стою перед ней, гляжу ей в глаза, по-прежнему закрытые, и стараюсь представить себе, какого оттенка голубого они были бы сейчас, если бы открылись.

– Потом мы идем за дом, ложимся на траву и смотрим на звезды. Ночь ясная. Звезд столько, что кажется, будто по небу конфетти рассыпали.

Ниель улыбается еще шире. И спрашивает:

– А что дальше?