Студентка с обложки - Робин Хейзелвуд

И вдруг Келли взвизгивает:

— Фу!!!

Мы смотрим, куда указывает ее палец. На балконе дома напротив стоит мужчина. Голый. И мастурбирует. Он видит, как мы кривимся, счастливо улыбается и кончает.

Джордан сует деньги в окошко.

— Это ж надо, билет в кино уже стоит семь долларов! — ворчит она.

— Разбой средь бела дня.

После этого съемки закончились. Я соскребла с лица грим, завязала волосы в хвост и убежала из номера.

Джордан берет сдачу и кладет ее в кошелек ядовитого оранжевого цвета, в тон ее гардеробу. «Такой труднее украсть», — всегда говорит она. «Потому что никто не позарится», — отвечаю я.

В лифте Уэйд спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить.

— Я несовершеннолетняя, — бросаю я, отворачиваюсь и ухожу вниз по Двадцать третьей, перекинув через плечо рюкзак. Обычная студентка, собравшаяся в кино.

Пока мы ждем газировку и попкорн, Джордан, с которой мы живем этим летом, рассказывает мне о работе. Хотя от карьеры в политике она не отказывается, в этот раз Джордан выбрала практику на торговом этаже. «Идеальная работа для настоящих леди вроде меня», — говорит она. Конечно, то, что Бен на лето остался здесь и проходит практику в Международном комитете спасения, тоже плюс.

— …нет, ты представляешь?

— Нет, — неуверенно отвечаю я.

Я прибежала к кинотеатру на несколько минут раньше и решила воспользоваться таксофоном на углу. «Отлично, — заявила Джастина, когда я рассказала ей обо всем, что случилось. — Значит, у тебя наконец получилось что-то сексуальное».

Мы входим в кинотеатр. Обычно мы долго спорим о том, куда садиться — Джордан нравится впереди, мне посередине, — но сегодня я говорю: «Где угодно» — и плюхаюсь на первое же предложенное место.

— От Пикси ничего? — спрашивает Джордан.

Пикси до августа учится в Венском университете на курсах искусства и немецкого языка.

— Нет… А тебе?

— Нет. Знаешь, для такой болтушки она ужасно редко пишет.

— Ага…

Джордан пододвигает ко мне попкорн.

— Что с тобой такое?

Я отстраняю кулек с попкорном.

— Ничего. Тяжелый день.

— Что делала?

— А, снималась в занюханном гостиничном номере в одном жемчужном ожерелье без одежды, в то время как на балконе напротив кто-то мастурбировал… А ты?

Во время моей тирады Джордан сначала широко раскрывает глаза, потом сощуривает, прикрывает рукой рот и старается не засмеяться. Она ищет, как бы подвести всему этому итог.

— Знаю, знаю: ты очень не любишь такие гадости.

Но дело не в этом.

— Нет, погоди… Ты что, серьезно была голая?

— Да, но ничего не было видно.

— Правда? — с сомнением протянула Джордан. — Тогда какой смысл сниматься?

— Ну, в одном кадре было видно, но только выше пояса.

— Значит, ты была топлесс?

— Ну да.

— И какой-то мужик напротив мастурбировал.

— Да, но это не вошло в кадр!

Мое сердце начинает биться сильнее, когда я вижу картину в собственном описании. Второсортная гостиница. Жемчужное ожерелье. Мастурбатор.

— Это просто случайность, — отмахиваюсь я с притворным равнодушием. — Сама знаешь, Нью-Йорк.

Джордан кивает. Часть истории с мастурбатором ее не беспокоит.

— Ты же говорила, что никогда не будешь позировать топлесс.

— Разве?

Вообще-то, да.

— Да.

— Ну, сейчас было по-другому. Это было… — я ищу подходящее слово, — художественно.

— Что именно?.. — начинает Джордан, но я не хочу продолжения.

— Все, — отрезаю я.

Приходят фотографии с двух проб. Из серии в бумажном бикини мы не берем ничего — я умоляю! — но Джастине понравилась несколько снимков, где я в костюме шоу-герл. Крупный план головы, черно-белая фотография, где я спокойно смотрю в объектив, а корона из перьев развевается ветерком. В пару к ней подбирается фотография в полный рост, где я иду прочь от камеры, блестки горят на солнце, а тонкая паутинка сетчатых чулок идет параллельно среднему ряду шоссе. Мимо несутся машины.

Я смотрю через плечо, сощурившись и стиснув зубы.

— Ты выглядишь такой злой… — одобрительно бормочет Джастина и смотрит на список моих встреч. — Злой и жесткой.

— Испуганной, — отвечаю я, вспоминая, как через несколько секунд какой-то водитель фургона бросил мне под ноги бутылку с мочой. Причем я уверена, не нарочно.

— Неважно. — Джастина берет карандаш и ставит на этих снимках жирные синие звезды. — Они сексуальные, они мощные. Они сработают.

Результаты действительно есть. От новых ли снимков, нет ли, но моя карьера идет в гору. Выходят страницы «Аллюр» и добавляются в мое портфолио. В «Л'Ореаль» решили заказать меня для печатной рекламы серии «Студио лайн». «Мадемуазель» подтверждает заказ. «Сакс» сменили гнев на милость. Звонят из журнала «Гламур». Да, всего три недели в Нью-Йорке, и я добилась этого, я вышла на более высокий уровень, в другой масштаб. Я известная модель, которая зарабатывает в год шестизначную сумму. Ощущение великолепное.

И все-таки… Я не девушка Байрона. Я все еще не звезда. И каждый раз, когда я захожу в агентство, до меня доносятся разговоры о тех, кто стали звездами. Фонья. Или семнадцатилетняя дочь вождя тайского племени. Или пятнадцатилетка из Минска с объемами 34-22-34.

— Господи, как ты всех их находишь! — шепчу я однажды, когда мы с Байроном сталкиваемся у стены трофеев, где стало еще больше обложек «Вог» и новых для меня лиц.

Байрон пожимает плечами.

— Легко. Неоткрытой красоты не существует. Уже давно.

Луи тоже так говорил. Я потупилась и задумалась об улицах города шестью этажами ниже. Там ходят не только всякие свистуны и извращенцы, но и скауты, агенты по поиску юных талантов. Некоторые работают на конкретные агентства, но большинство — фрилансеры, которые находят девушку, а потом бродят от агентства к агентству, пытаясь заключить сделку повыгоднее. Охотники за премиями, которые беспощадно прочесывают свою территорию. Наткнуться на одного из них нетрудно.

— Вудс… «Шик», — бормочет один такой с Таймс-сквер каждый раз, как я прохожу. Он стоит у станции метро и прочесывает глазами толпы туристов в поисках одной-единственной девушки, обнаружение которой покроет его квартплату за месяц.

Так что неоткрытой красоты нет — может, это и правда. Но как насчет открытой? Как насчет меня? Я снова смотрю на стену трофеев.

— Хочу еще одну обложку, — шепчу я.