Горькие травы - Кира Козинаки

Запускаю руку в его волосы, позволяю его языку выписать ещё несколько витиеватых символов, пройтись губами по оголённым нервам, а потом тяну к себе, потому что мне всё ещё мало. Мне нужен он полностью, без остатка, до последнего стона, до последней капли пота, до последнего вздоха. Мне нужен он внутри.

И он даёт мне это, наполняя, растягивая, упираясь, соединяясь во всех нужных точках, разрывая самые крепкие морские узлы, скрепляя налитые кровью ткани, выбивая из моего горла сухие стоны.

— Я не… — хриплю, но не успеваю договорить.

Потому что ещё одно движение, и я захлёбываюсь в ощущениях, тону в долгожданном удовольствии, расплёскиваюсь пенной волной по простыням, взрываюсь сверхновой звездой, горю, жадно ловлю ртом воздух и содрогаюсь всем телом. Я умираю, чтобы начать жить.

Проходит вечность, наполненная лишь остервенелым стуком моего собственного сердца, а потом я чувствую нежный поцелуй на губах и только тогда вспоминаю, как дышать. Открываю глаза, слабо улыбаюсь, касаюсь кончиками пальцев его лица.

— Ты не? — шепчет он, и я долго пытаюсь сообразить, о чём он, по его напряжённым мышцам чувствуя, что он держится из последних сил.

Облизываю пересохшие губы.

— Я не на… не на таблетках, не на инъекциях, не на спиралях.

Он кивает. Смотрит на меня, и я едва шевелю веками, подрагивая от последних уколов судорог. Закидываю ноги на его ягодицы, подаюсь вперёд бёдрами, замечая, как остервенело он пульсирует внутри и как в унисон стучит моё сердце.

Он снова целует меня, захватывая в плен язык, а потом делает несколько толчков, сначала медленных и плавных, затем резких и глубоких, настолько пронизывающих и неистовых, что я сжимаюсь внутри, подхватывая ритм его дыхания. Прогибаю спину так сильно, прижимаюсь к нему так крепко, что кажется, что мы вот-вот перемешаемся рёбрами. И снова горю, горю таким яростным и иступлённым пламенем, пока он не замирает, чтобы прикусить мою губу, отстраниться и излиться на мой живот.

Падает на меня, устраивая голову на груди, и я, подняв тяжеленную руку, нежно поглаживаю его по волосам.

— Ась, — хрипит. — На какой горе ты сегодня была?

Смеюсь в ответ, дёргая плечами:

— Ни на какой. Я была тут, Петь. С тобой.

— Ну ничего, ничего… — бормочет он. — Мы ещё с тобой попутешествуем…

— А ты до сих пор не привык всегда держать презерватив под рукой? — шепчу ему в макушку.

— Ммм? Очень по тебе соскучился…

— Венерических заболеваний не боишься?

— Твои венерические заболевания — мои венерические заболевания, — с трудом выговаривает он, путаясь в финальных слогах.

— Это самое романтичное, что я слышала за последнее время, — не могу сдержать смех я.

Он тоже усмехается, щекоча кожу дыханием, а потом поднимает голову, заглядывает в глаза и говорит серьёзно:

— Надька заставила сделать медкнижку, едва я стал появляться в «Пенке» чаще раза в неделю. Ась, я чист.

Киваю, улыбаюсь и произношу:

— Аналогично.

Он вновь прижимается к моим губам, и я не замечаю, когда лёгкие прикосновения сменяются глубокими будоражащими поцелуями, на которые отзываются и остальные части тела.

— Пойдём в душ? — насилу оторвавшись, выдыхает он мне в шею. — А то я опять тебя хочу.

В ванной мы снова впадаем в зависимость от прикосновений и долго стоим под горячими струями воды, обнявшись. Пётр прикусывает мне ушко, я брожу ладонями по его спине, и мне мерещится, что и не было этого года врозь, что мы никогда не расставались, что мы и не могли расстаться, когда нити нашего кокона всего за одну ночь снова окутали нас столь плотно.

В ванной мы проводим больше времени, чем планировали, потому что сначала я опускаюсь перед ним на колени, а потом он берёт меня сзади, и я трусь острыми сосками о мозаичный кафель стены, следуя ритму, насаживаясь глубже, выкрикивая его имя. И лишь затем мы устало намыливаем друг друга, скользим ладонями по всем мышцам и изгибам тел, обмениваемся утомлёнными улыбками и короткими нежными поцелуями.

Прислонившись спиной к прогревшейся стене и прикусив кончик большого пальца, я наблюдаю, как он стирает полотенцем капли со своей груди, и просто млею от факта, что этот мужчина принадлежит мне. Великолепно сложенный, гибкий, красивый, насквозь пропитавшийся мной. Пётр замечает этот взгляд, и я смущаюсь, вздрагиваю ресницами и заливаюсь краской, но не могу сдержать довольной улыбки. Он усмехается, раскрывает полотенце, подзывая к себе, и я послушно шагаю, позволяя обернуть меня чуть влажной, чуть пахнущей его кожей тканью. И теперь он сам смотрит на меня внимательно, лаская взглядом моё лицо. И это так… не знаю…

Так, как любая женщина на свете мечтает, чтобы на неё смотрел мужчина. Будто она самая-самая — самая красивая, самая дорогая, самая родная. Будто ради неё он готов совершать подвиги и рвать пасти драконам, а она в это время будет в безопасности. Потому что в его поле зрения. Под присмотром. И у меня застревает ком в горле, потому что никто раньше так не меня не смотрел.

Пётр целует меня оглушительно бережно, словно мой рот — едва распустившийся бутон редкой розы, покрытый горошинами росы, и я чувствую, как подгибаются колени и дрожат пальцы.

— Иди, я догоню через минутку, — шепчу, и он кивает и выходит из ванной.

Мне просто нужно мгновение, чтобы законсервировать этот момент. Проиграть его в голове пару раз, изогнуть губы в дурной блаженной улыбке и аккуратно сохранить под кодовым названием «Счастье».

Провожу ладонью по запотевшему зеркалу над раковиной и встречаюсь глазами с собственным отражением. Обнажённая, только лишь чёрная полоска чокера на шее, с мокрыми спутанными волосами, опухшими губами, стёртой щетиной кожей на щеках и подбородке и тёмными разводами потёкшей туши под глазами. Раньше я бы поморщилась и отвернулась. А сейчас мне кажется, что я красивая. Потому что это лицо только что было обласкано таким взглядом, после которого невозможно думать иначе.

Потому что так смотрят, когда…