Нежный защитник - Джо Беверли

— Я не хочу, чтобы ты умер!

— Разве я смогу выжить?

— А я?

Он спрятал ее лицо у себя на груди.

— Я бы хотел, чтобы ты жила. Уорбрик угадал — в этом я трус. Если уж мне суждено тебя убить, то лучше сделать это прямо сейчас, но я не могу. А к тому времени, как станет ясно, что надеяться не на что, будет слишком поздно.

— Не надо! — Она прижала пальцы к его губам. — Не надо говорить об этом! И ты прав. Если нам суждено умереть, я хочу умереть твоей женой! — Она не добавила еще одну фразу: что если ей суждено стать жертвой Уорбрика, то лучше быть женщиной, а не девушкой. Она все еще надеялась, что Уорбрик начнет торговаться, требуя от нее покорности в обмен на жизнь Фицроджера. И она готова была заплатить любую цену, хотя не представляла, как будет жить с этим грузом дальше.

Его лицо посветлело, как будто не было в помине Уорбрика с его угрозами.

— Тогда мне придется снять латы, хотя это может оказаться глупым поступком.

— Как по-твоему, сколько у нас времени? — нервно спросила она. Она хотела этого не меньше, чем Фицроджер, но все же эта идея казалась ей безумной.

— Вполне достаточно. До вечера еще несколько часов. — Он посмотрел на нее и улыбнулся: — Будем надеяться, что им не придет в голову нас покормить!

Поразительно, но эта простая шутка развеселила ее. От смеха ей стало гораздо легче.

— Мне раздеться? — Она уже начала расстегивать пояс.

— Нет. Не хватало еще оказаться перед ними голыми. — А потом добавил: — Разве что ты могла бы снять тунику.

Она скинула тунику и осталась в платье и нижней рубашке.

— Но…

— Мы справимся, Рыжик. Конечно, я желал бы тебе не этого, но ты можешь не сомневаться, что все получится. Я обещаю. — Он помолчал. — Может быть, однажды я все же смогу любить тебя так, как мне хочется.

Она знала, что он сам не верит в эти слова.

Она посмаковала слово «любить», но для него это было всего лишь слово, обозначающее акт соития, а не чувство. Возможно, в данной ситуации это даже и к лучшему.

Любовь сделала бы его слабым.

Она помогла ему снять латы и убедилась, что рана хотя и кровоточит, но совсем чуть-чуть. Остальные царапины уже подсохли. Он был так здоров и силен, что у нее не укладывалось в голове, как он вообще может погибнуть…

Она положила ладонь ему на грудь, черпая новые силы в его стойкости, чувствуя, как ровно и мощно бьется его сердце. Пока они оба живы, они будут наслаждаться тем, что отпущено им судьбой.

— Что я должна делать?

Он отвел ее к задней стене пещеры — примерно в двадцати футах от входа.

— Я давно понял, что тебе лучше всего быть сверху. — С этими словами он опустился на пол и уложил ее на себя.

— Что? Почему? — Она чувствовала себя ужасно неловко.

— А почему бы и нет? — ласково прошептал он, целуя ее.

И все исчезло: душная влага, сумерки, часовые у входа, смертельная опасность. Осталось лишь твердое тело Фицроджера, распростертое под ней, и его губы — мягкие и податливые под ее губами. Она жадно ответила на его поцелуй, а когда он поцеловал ее в шею, выгнулась всем телом и почувствовала, как его копье упирается ей в ногу.

— Уже? — прошептала она.

— Нет еще, моя ненасытная амазонка!

Под зачарованным взглядом Имоджин он опустил ворот ее платья так, чтобы обнажились розовые бутоны сосков.

— Они прекраснее любого сокровища, — прошептал Фицроджер, привлекая ее к себе. Он взял в рот один сосок, затем другой, и она вскрикнула от наслаждения и вцепилась в его плечи. — Тише, — со смехом прошептал он. — Ты очень горячая партнерша, но если мы будем слишком шуметь, им захочется прийти и посмотреть, чем мы занимаемся!

Она поняла, что это не шутка.

— Чего вы там возитесь? — крикнул один из часовых, заслоняя просвет у входа в пещеру.

— Мы просто беседуем, — ответил Фицроджер с едва заметной запинкой. — Это запрещено?

— Эй ты, баба! — окликнул солдат. — Ты цела?

— Да! — крикнула Имоджин, подавив нервный смешок.

— Тогда не молчи! Не хватало еще, чтобы он перегрыз тебе глотку, когда я на страже!

— Что? — опешила она, но часовой уже отошел в сторону.

— Ты же не глухая, — хмыкнул Фицроджер, и она могла поклясться, что его забавляет этот разговор. — Не молчи, а не то он вернется, чтобы проверить, жива ты или нет.

— Господи прости и помилуй! — вырвалось у нее. Она никак не могла собраться с мыслями: как говорить, о чем?

Все мысли поглотили его губы, его горячее тело. — Я не могу!

— Я верю в твои способности. Ты сможешь. — Он провел языком по ее соску, и она вздрогнула от возбуждения.

— Мне кажется, — в отчаянии заговорила она, — что стены в зале следует покрасить в разные цвета.

Фицроджер тихонько засмеялся.

— К примеру, розовый или желтый очень подойдет. Что-нибудь яркое… Ох, Боже милостивый… Цветы! И в Кливе тоже.

— Только через мой труп, — пробурчал он.

— Гобелены! — выкрикнула Имоджин. — У нас были… О Господи… Да будет тебе известно, у нас были шелковые гобелены из Флоренции!

В ответ она получила новую порцию ласки.

— Они были… Фицроджер! Они… Они были… — Наслаждение было столь велико, что ей стало не до разговоров.

— Шелковые, чудесные, — поддразнил ее Фицроджер. — Они такие красивые — совсем как ты!

— Очень красивые, — еле пролепетала она, всматриваясь в сумерках в его черты. — Совсем как ты!

Его глаза заискрились от смеха.

— Имоджин, если твои флорентийские гобелены были всего лишь такими красивыми, как я, то ты врешь! — Он слегка пошевелил бедрами и осторожно приподнял подол ее платья.

— Ты самый красивый…

Но тут его пальцы проникли во влажные чуткие складки кожи, и она погрузилась в блаженное молчание.

— Не молчи, Рыжик.

— Тебе это нравится! — прошептала она, обжигая его яростным взором.

— Да. А тебе?

— Ты рехнулся… — Имоджин содрогнулась всем телом. — Вино! — громко выкрикнула она. — Нам нужно запасти вино! Много вина!

— Целое море вина. И меда. А теперь приподнимись надо мной, моя милая пчелка.

Она подставила для поцелуев свою грудь, а руки его продолжали ласкать ее в самом интимном месте.

— Чего еще нам не хватает? — спросил он между поцелуями. — Травы, специи? Ты лучше любых специй! Фрукты? К примеру, дыни? И апельсины. Апельсины из Испании. Ты слаще самого спелого апельсина… — Он задыхался от страсти. — Ты стала совсем сочной, Рыжик. Как апельсин. Вот теперь пора.