Любовь под зонтом - Иринья Коняева

Стараясь не разбудить близнецов и остальных пассажиров, парочка тихонько прокралась в конец вагона. И Димка попытался прорваться вместе со своей ненаглядной в малюсенький туалет.

— Ну уж нет, дорогой. — Настя выставила перед собой палец, как учитель, вынужденный объяснять прописные истины нерадивому школяру. — Там грязно и ни капельки не романтично, а ещё мало места. И я уже не говорю о глубоко интимных, чисто женских моментах. — Она выразительно посмотрела на него. — В общем, подожди здесь, я первая.

Дима только сощурил глаза и выгнул бровь, как бы говоря: «Я тебе это припомню», но сделал шаг назад и поднял руки, уважая желание своей дамы. Ему безумно хотелось коснуться её, прижаться покрепче, не отпускать, ведь он и так уже столько дней почти не имел возможности побыть рядом. Но и не признать её правоту тоже не мог. Он снова погорячился, поддался чувствам, не подумав. Близость Насти совершенно лишала здравого смысла, и такая реакция, не особо присущая ему ранее, то раздражала, то забавляла.

— Не уходи, я быстро. Надо поговорить, — коротко сообщил Дима, когда умытая и порозовевшая (как он подумал, от наверняка неприличных мыслей) Настя выпорхнула в квадратный предбанник–тамбур.

— Ладушки, — беззаботно ответила она.

Только вот когда он вышел, Настя стояла с идеально прямой спиной и смотрела в окно. Нервничала.

— Чего ты такая последние дни? — спросил Дима, обнимая за тонкую талию, привычно укладывая большую горячую ладонь на животик. — Извини, что сейчас спрашиваю, но я не знаю, как там у твоих всё устроено, мало ли, вдруг толком не будет времени пообщаться наедине. — Ладонь ещё раз огладила немного округлившийся живот и Настя почувствовала, как замер парень, затаил дыхание на пару секунд. Но вывод сделал верный. — Ты не беременна, да? Наоборот, да?

— Угу, — едва слышно выдохнула Настя и вся сжалась. Её тут же обняли ещё нежнее, ещё бережнее, поцеловали в шею, плечико, чисто кошачьим жестом потёрлись лохматой головой о её щёку.

— Ты из–за этого так расстроилась или есть что–то ещё? Я ведь тебе говорил, что мы могли попасть в безопасные дни, ничего страшного не случилось, попробуем ещё, и ещё, и ещё… — жарко шептал он в порозовевшее ушко. — Я тебя люблю, котёночек, очень сильно люблю.

— Я… — Настя обернулась в кольце его рук и подняла глаза на коварного искусителя. Он смотрел таким взглядом, что все мысли разом вылетели из головы напрочь, осталось лишь желание. Не такое, как всегда, с примесью солнца и весеннего тепла, а тёмное, страстное, будто концентрированное. Квинтэссенция страсти, обладания, власти.

Настя и не думала, что способна на такие глубокие чувства. Собственнические. Непримиримые. Бушующие. Но сейчас, после предательства отца, неподдельных боли и отчаяния матери, после собственных переживаний и страхов, она словно родилась заново. Для любви. Для счастья. Для него, Димы.

И пусть это случилось в неромантичном месте, в неподходящее время, и наверняка за ними подглядывали через стеклянное окно проснувшиеся пассажиры. Ей было наплевать. Она была просто счастлива. Она любила и её любили. Он, её мужчина.

Огромные прозрачные капли стремительно прокатились по щекам и упали на грудь, но Настя этого не почувствовала, это было неважно. Она целовала его со всем безумием и страстью по–настоящему любящей женщины. И обнимала сильно, жадно. И гладила тонкими пальчиками по спине нежно, чтобы через мгновение впиться пальцами, прижимая к себе сильнее.

— Вот это я понимаю «доброе утро», — немного ошарашенно, хоть и довольно, вымолвил Димка, когда они наконец разорвали объятия.

— Дурак, — глядя в пол, отвечала ему Настя. — Я просто тоже тебя люблю. Давай потом поговорим, ладно? Наверняка сейчас все поползут в туалет, а мы здесь мешаем.

— Да и пофиг. Насть, что случилось? Я правильно понял, что…

— Да правильно, правильно, — нетерпеливо перебила девушка. — У нас дома просто звездец. Не хочу рассказывать, так как ударюсь в слёзы, и малые будут переживать, они всегда просекают, если я реву.

— А у нас…

— … всё хорошо, — закончила Настя, в очередной раз перебив любимого. — Идём к мелким.

— Иван Иванович и Полина Семёновна, Иван Иванович и Полина Семёновна, — бормотал под нос Димка, стоя с чемоданами и сумками в тамбуре.

Близнецам, как обычно вовремя, захотелось в туалет, и они с Настей удалились, оставив парня одного. И не появлялись, хотя проводник десять раз предупредил, что остановка чисто символическая и выскакивать на перрон надо ну очень оперативно.

Поезд уже тормозил, а хулиганьё так и не появлялось, и Дима начинал всерьёз нервничать. Выгружаться ему без них, не выгружаться — было совершенно не ясно. А если они не успеют выйти? А вдруг у них с собой нет денег и они не смогут вернуться, если проедут? Можно ли бросить эти чёртовы чемоданы и запрыгнуть в вагон на ходу при необходимости? И можно ли вообще их бросать, или там не одежда, а стекло и какая–нибудь мелкая техника?

— А ну бегом! — донёсся сквозь перестук колёс голос Насти, и он облегчённо выдохнул. Успели!

Проводник уверенными привычными движениями за доли секунды открыл двери, выпустил ребят и даже помог с багажом. Коротюсенький перрон оказался совсем в другом месте, и компании пришлось выгружаться прямо на сырую землю, поэтому помощь оказалась не лишней.

— С приехалом! — с непривычным Диме акцентом поприветствовал их мощный, статный мужчина.

— Деда! — в два голоса заорали мальчишки и через секунду уже сидели у того на руках.

— Дедуля! — не менее звонко крикнула Настя и тоже не стала чинно стоять и дожидаться — подбежала к дедушке, обняла прямо вместе с повисшими на нём братьями.

— Здравствуйте. — Дима вытянулся по струнке смирно. Отчего–то шуточка «можете не переживать, я сверху прыгать не буду» застряла где–то в горле, а имя дедушки вылетело из головы, будто он его и не знал. Да и не казался этот высокий, крупный