Волчья Ягодка - Алана Алдар

Маша опять скисает от напоминания о погибших. Я ведь даже не знаю, сколько мы потеряли.

— Много ушло?

— Я не знаю… Я вообще никого, кроме тебя в крови не видела. Весь мир перестал существовать. Думала, что всё. Умер.

Мягко целую её в макушку, успокаивая.

— Я бы и умер. Без тебя.

Эпилог 1

— Жалко его… — У озера, где раньше росла волчья ягода, теперь одиноко качает ветвями молодой дубок. Мы с Марьей стоим обнявшись. Утреннее солнце розово-жёлтым расписывает серо-сизое небо, лижет горизонт, отражаясь в озёрной глади.

— Он выполнил свой долг честно и храбро. Защищал свою стаю и лес. Умер за то, во что верил, — прижимаю жену к себе, поглаживая покатое бедро.

Уж месяц прошёл, как сожгли тело Богдана, по заветам предков часть праха развеяли, а часть зарыли в землю, высадив молодое дерево. Испокон веков верили, что корни дуба впитывают с водой прах, и часть души живёт в дереве. Никаких тебе унылых погостов. Только сильный, могучий лес в память о предках ушедших в подземные Чертоги.

— Он за меня умер! — Марья, чувствую, так и не простила себе этого. Гложет её. Я видел не раз и потому привёл сюда на утренней зорьке.

— А ты и есть его стая, Марьюшка. Я же говорил тебе — любой здесь за тебя умрёт. От старика, до подростка. Нет для стаи никого важней теперь на долгие годы. Ты наша самая большая слабость. И главная сила. А теперь так вдвойне.

Марья тут же накрывает ладонью живот. Пытливая, она крутила в голове наш с Севой диалог и очень быстро докопалась до сути. Ещё и полотенцем меня отходила за попытку скрыть важное от главного действующего лица. Суровая у нас самка в стае. Особенно если разозлить.

— Рождение шамана — большой праздник. Благословение от богини для всех нас.

— Шаман? Значит, у нас мальчик будет? — Марья играет с молодым дубовым побегом, ласково пропуская листики сквозь пальцы. Дерево, как будто и правда человечья душа по стеблю с подземными соками течёт, ластится к её рукам послушное и покорное.

— А кто тебе сказал, что шаманами только мужчины становятся? Дочь у нас будет, Марьюшка. Белая, зеленоглазая и своенравная. Вся в мать.

Марья фыркает, выражая своё недовольство такой характеристикой. И так они в этот момент похожи: тот вредный белоснежный щенок, обиженно трепавший мою штанину и взрослая, хрупкая блондинка в моих руках.

— А с вами белой и пушистой не выходит. С волками жить, по-волчьи выть, муж мой.

Смеюсь ей в висок, легонько кусаю за ухо. Марья выпутывается из объятий, чтобы пытливо посмотреть мне в глаза:

— Давай Богданой назовём. Божий подарок всё-таки.

А сама на дуб косится. Вижу ведь.

— Значит, Богданой, душа моя. А за него, — киваю на дуб, — не горюй. Дивия его сразу на новый круг отправит. Такие на покой в чертоги не уходят, он и пожить — то не успел. Боги мудры и справедливы. Вот увидишь, скоро признаешь в ком — то из ново родившихся волчат старого знакомого.

— Правда?

— Я разве хоть раз тебе соврал?

Марья тянется за поцелуем, но со стороны леса к нам выбегает запыхавшийся, какой — то всклокоченный Олег. Нечастый гость дома в последнее время.

— Ты чего, как будто Мара за тобой своих псов отправила по следу? — какое — то беспокойство в душе от одного вида брата.

— Почти, брат. Меня обвиняют в убийстве.

— Кого?

— Твоей истинной.

— Что за бред, Олежа! Кончай свои шутки дурацкие. Не дождётесь моей смерти, мне ещё вожака родить и шамана! — возмущается Марья, выступив вперёд. Я б в другое время рассмеялся от её программы — минимум в голове, но по лицу Олега не похоже, чтоб привычно дурковал.

— Твой бывшей истинной, Серый. Меня обвиняют в убийстве Юли.

Эпилог 2

— Что ты пришёл сюда, Михаил? — богиня смотрит строго, зло. Не рада мне явно. А я… рад помереть. Страшно сказать, но зверем обезличенным жить тошно. Пусть и заслужил жестокое наказание такое, но не могу больше. Потерял себя давно уж за столько лет, а тут, у самой границы, вспомнил наконец, что человеком был. За что расплатился по высшей строгости.

— Прости уж… Виноват. Позволь перейти Смородинку и упокоиться. Уж двадцать лет расплачиваюсь.

— Ты моего последнего медвежонка забил. Из развлечения забил, как зверь последний! Не выслужил ты прощения, Михаил. Может, и появился просвет в душе чёрной, а перейти реку недостоин.

Голос звучит хлёстким приговором, я ведь надеялся на прощение. Думал, всё: тяжёлой смертью искупил. Волки драли меня нещадно, отрывая мех вместе с мясом. До сих пор помню жуткую боль, страшным огнём опалявшую плоть. Уж не чувствую, а память крепка. Как того медвежонка мои псы драли, так и меня волки. Круг замкнулся. Разве мало?

— Что ж мне бродить лабиринтами неприкаянным до скончания веков?

Дивия молчит. Кажется, что вот сейчас отвернётся и уйдёт в небесные чертоги.

— Были у меня раньше волки и медведи, чтобы ваш дурной, людской род хранить от черни Навьего леса. А ты медвежонка несмышлёного и того не пощадил. Смеялся, как мечется бедный. Весело тебе было чужое горе? Так хлебни теперь сам!

— Двадцать лет прошло, пощади…

Богиня вмиг оказывается рядом. Глаза её наполняются чернотой ночного неба, а белые зрачки светят луною. Страшно, до оторопи.

— Да хоть бы и сто! Быть тебе медведем всю жизнь. Что забрал, то верни сторицей!

— Да как же… Я ж себя не помню. Зверь не человек!

— А это не моя вина, Михаил. Каждый сам решает зверем ему жить или человеком. Вот и ты за себя решил. Никогда не поздно передумать.

Меркнет лицо Дивии, туманом затягивается. Вместо неё возвращается боль. Неудержимая, сжигающая заживо. С трудом размыкаю глаза. Прямо у морды сидит девушка. Штаны чёрные, куртка зелёная с карманами, пистолет в кобуре под полой виднеется. Светлые косы затянуты тугим узлом. Глаза злые, недоверчивые, как у зверя дикого. Зрачок расширяется ужасом. Веду носом. Вкусно пахнет. В смешении запахов крови моей, чужой, грязи и пыли лесной, мха прелого, чую её запах. Как спасительный глоток свежести. Проникает в тело, как будто даже боль притупляет.

Вдруг осознаю, что снова я в теле зверя, а разум вернулся. Мой. Человечий. Я помню, что сказала богиня. В этот раз я выбираю быть человеком. Хочу