Земля надежды - Филиппа Грегори

И тогда он подумал, что удар топора просто милосерден по сравнению с тем, что можно распороть ему брюхо и выпустить кишки, или снять скальп, или разорвать на части, или бросить на муравьиную кучу. Мысль обо всех этих ужасах заставила его вскричать «Сакаханна!» и подпрыгнуть вверх, чтобы увидеть ее, пойманную в ловушку так же, как и он, ее бледное лицо, искаженное отчаянием, умоляющую окружающих ее женщин выпустить ее, беспрестанно ищущую его взглядом и выкрикивающую его имя.

Воины схватили Джона за руки, не давая ему ни малейшего шанса вырваться, и отконвоировали его к плахе. Джон брыкался и ругался, но они крепко держали его и силой склоняли голову все ниже и ниже, пока подбородок не встретился с безжалостной прохладой умело обработанного дерева, Джон ощутил, что его тело узнало место своей смерти.

— Боже, прости мне грехи мои, — прошептал Джон. — И даруй благополучие моим детям и Эстер. Прости меня, Господи, прости меня, Господи.

Чтобы не видеть весь этот ужас, он закрыл глаза, но тут же открыл их снова и взглядом поискал Сакаханну. Женщины отпустили ее, и она стояла среди них как вкопанная, с лицом таким же белым от ужаса, как и у англичанина.

— Сакаханна, — тихо сказал Джон.

Он попытался улыбнуться ей, уверить ее в том, что даже сейчас между ними не было ни вражды, ни сожалений, ни упреков. Но он понимал, что все, что он может сделать, — это оскалить зубы в улыбке, а все, что она может видеть, — это его череп под растянутыми в неестественной улыбке губами, что скоро, когда обдерут кожу со лба, снимая боевой трофей — его скальп, она увидит белую кость его черепа.

Воины почувствовали его капитуляцию, отчего давление на спину и шею постепенно ослабло. Джон повел глазами в сторону, чтобы увидеть палача и его топор. Но вместо этого увидел громадную, красиво сделанную боевую палицу. Ее держал индеец, ожидавший сигнала выступить вперед и раздробить голову Джона на куски.

И тогда отвага покинула его окончательно, он почувствовал теплую влагу, струившуюся по ногам. Он услышал слабый жалобный стон и понял, что это его ужас плачет его собственным голосом. Вождь поднял богато украшенное церемониальное копье, черные перья на рукавах прошелестели, как крылья. Как черный ангел, он стоял между Джоном и встающим солнцем, и лицо его было исполнено радости.

Копье опустилось. Палач высоко занес дубинку, и Джон стал ждать удара.

Что-то сильно ударило его, и все его измученное тело содрогнулось от столкновения. Но это не было ударом дубинки по голове, это было тело Сакаханны, вырвавшейся из кольца женщин и бросившейся к танцевальному кругу, чтобы лечь вдоль его спины, стоя на одном колене в его моче. Ее волосы рассыпались по его вздрагивающей спине, голова прикрыла его голову, подбородок уперся в его затылок, она предложила себя на растерзание.

Палачу уже было не успеть остановить сильное движение дубинки вниз, он смог только сдвинуть удар в сторону, и мощная дубинка, как пушечное ядро, с глухим стуком врезалась в утоптанную грязь танцевального круга. Джон ощутил, как дубинка со свистом пронеслась мимо, и ветерок пошевелил волосы на его бороде. Он открыл глаза и посмотрел на вождя.

Старик был безмятежен. Он поднял копье и заговорил так же спокойно, как всегда:

— Смотрите, люди леса и реки, смотрите, люди равнин, смотрите, люди морского побережья и болот, смотрите, люди неба, дождя и солнца. Все люди, вышедшие изо рта Великого Зайца, все ступающие по земле, созданной Им. Сакаханна, наша дочь, ради этого мужчины подошла к самому краю темной реки. Он обязан ей жизнью. Она дала ему жизнь, у него мать из племени повхатанов.

Все закивали.

— Женщина повхатанов дала ему жизнь.

Джон чувствовал, как Сакаханна трепещет всем стройным телом, прижатым к нему. Он видел, как ее дрожащие руки опустились по обе стороны плахи и добела сжались, когда она уперлась в дерево, чтобы подняться сначала на колени, а потом встать во весь рост перед людьми своего племени. Он подумал, что и ему надо бы встать рядом с ней, но засомневался, что ноги его удержат. Потом он снова подумал, что если Сакаханна бросилась к нему и подставила свою голову, чтобы ее разбили вместо его головы, то он должен встать рядом с ней. Встать перед ней на колени.

Он с усилием поднял себя на ноги и обнаружил, что ноги у него дрожат, а тело покрылось ледяным потом. Сакаханна повернулась к нему и взяла его за руку.

— Я беру тебя в мужья, — сказала она непослушными губами. — Я беру тебя в наше племя. Теперь ты — один из нас и всегда будешь одним из нас.

Наступило молчание. Джон боялся, что голос опозорит его, что вместо слов вырвется только взвизг ужаса. Он откашлялся и посмотрел на девочку, ставшую женщиной, которая уже второй раз спасла ему жизнь.

— Благодарю тебя за свою жизнь, — сказал он на их языке, запинаясь и примешивая английские слова, когда не мог вспомнить индейские. — Я никогда этого не забуду. Я с радостью беру тебя в жены и с радостью вступаю в племя.

— Это я беру тебя, — с легким ударением повторила она.

— Я рад, что ты берешь меня в мужья, и рад, что племя принимает меня, — поправил себя Джон.

Над толпой пронесся ропот довольных голосов, и все посмотрели на вождя, темного в темных перьях, сгорбившегося, как цапля на сосне, в раздумье нависающего над парой.

Он поднял копье.

— Орел! — крикнул он.

Воины взревели, к ним присоединились женщины и дети.

— Орел! Орел! Орел!

Джон почувствовал, что ноги у него подкосились, и он ухватился за Сакаханну, ища поддержки. Она тоже покачнулась. Ее окружили женщины, а воины подхватили его и понесли. В этой толпе был и Аттон.

— Орел! — радостно вопил он, с ухмылкой поглядывая на Джона. — Орел! Который убивает, прыгая на своего оленя! И который обмочился на собственной свадьбе!

В ту ночь все были в одурманенном состоянии. То в оцепенении, то впадая в буйство, а потом одурманенные и хихикающие, а потом танцующие, прыгающие и поющие под большой желтой луной середины лета.

Они курили священный табак, пока головы от него не зазвенели, пока даже барабанные перепонки в ушах не стали жаркими и не зачесались. Они курили, пока не увидели, как дюжины лун начали выделывать курбеты в небе, они танцевали на танцевальном круге под этими лунами, повторяя коленца, которые выкидывали луны в небе. Они курили, пока не захныкали, мечтая о прохладной воде, и побежали к реке, а там с изумлением уставились на другие луны, плавающие в воде, как дорожки, уводящие в темноту.

Они курили, пока не проголодались, как дети, и тогда совершили набег на запасы в поисках чего-нибудь вкусненького и сладкого, горстями ели сушеную чернику и жарили кукурузу на огне костра, в спешке обжигая языки. Они курили, творя великую оргию, празднуя успешное испытание Орла, положившего голову на плаху. И женщина из их племени положила свою голову рядом из любви к нему, чего не случалось со времен Покахонтас, когда принцесса сама положила голову на плаху, чтобы спасти Джона Смита, хотя она тогда была еще совсем девчонкой и едва ли хорошо понимала, чем рискует.