Три секунды до - Ксения Ладунка

– Это неважно, – говорю, но осекаюсь: – Точнее, важно не это. Я не хотела вообще никому говорить, но не могу больше…

Мы идем по мосту, ладонь Тома на моем плече, я прижимаюсь к нему. Думаю, что могу доверить ему все что угодно, и это в том числе.

– В общем, я… когда я остановила ее, почувствовала свою силу, власть над ней, и мне… захотелось зайти дальше. Мне хотелось ее ударить. Я понимаю, как ужасно это звучит, но это то, что я чувствовала.

Мы идем, Том задумчиво смотрит перед собой. Мои слова его не напугали и не озадачили, и на душе становится легче.

– Но ведь ты не сделала этого, – говорит он.

– Мне кажется, я бы могла.

– Сомневаюсь в этом.

Я уже вижу Бруклин буквально перед собой.

– Хотеть кого-то избить – нормально, – говорит Том.

– Но не собственную же мать, – отвечаю.

– Думаю, здесь дело не в матери.

– А в чем?

Мы сходим с моста, и Том сворачивает на набережную и обзорную площадку, с которой лучше всего видны небоскребы Нью-Йорка.

– В тебе очень много агрессии, – говорит он. – Обычно ты ее подавляешь или направляешь на себя. А тут она высвободилась по-другому, и ты думала, что если кого-то ударить – станет легче.

Я смотрю под ноги. Не знаю, что чувствую, ведь он говорит очевидные вещи, но сама я их не понимаю.

– На самом деле от этого напряжения можно избавиться по-другому.

Я кусаю губы, думая, как же много Том знает того, чего не знаю я.

– В этом что-то есть, – соглашаюсь, – и что с этим делать? Пойти на бокс? Начать бить грушу?

– Нет, от этого будет только хуже, – хмурится он, – сам не знаю. Иногда так хочется кому-нибудь вмазать.

Я смеюсь. Том улыбается. Мы подходим к ограждению, я облокачиваюсь на него. Вид потрясающий: пролив и противоположный берег, на котором возвышаются блестящие небоскребы.

– Вечером тут, наверное, очень красиво, – вздыхаю я.

Уже полностью рассвело и подсветку отключили, но мне все равно очень нравится. Том пристраивается ко мне, обнимая за талию.

– Я бы хотела тут жить, – смотрю на него, – мне кажется, этот город особенный.

– Обычный, – отвечает он, щурясь от света, который отражается от стекол зданий. – Я много таких видел. Они все похожи. Я хочу жить дома, люблю Окленд.

Я с досадой поджимаю губы. Я только представила, как начинаю новую жизнь, и мы с Томом уезжаем в Нью-Йорк, заводим собаку и гуляем с ней каждое утро по тропам Центрального парка. Но это глупо, знаю. В Окленде у него звукозаписывающая студия, группа, семья.

– Ладно, так уж и быть, ради тебя я готова жить в Окленде, – шутливо говорю.

Том смеется. Тянется к моему лицу, убирает за уши волосы, которые раздувает ветер.

– Постоишь тут, я отойду ненадолго?

– Ссать захотелось? – иронизирую я.

– Если бы я хотел ссать, я бы так и сказал, – посмеиваясь, говорит он и отходит.

Я снова смотрю на Манхэттен. В утреннем свете небоскребы тусклые и размытые, и в груди поднимается тревога и тоска.

Горло сдавливает отвращением, как будто я стою в болоте, полном гадкого, вонючего дерьма, и не могу выбраться. Я мотаю головой, пытаясь избавиться от этого наваждения. Хочется удариться об ограждение лбом, только бы не чувствовать этого.

С ухода Тома не прошло и минуты, а меня уже с головой захлестнула паника. Я опять думаю о наркотиках. Лучше бы я никогда не пробовала их, чтобы теперь так не мучиться.

Возможно, Том все-таки был прав. Возможно, мне и правда стоит пройти реабилитацию. Я могу сорваться и понимаю это. Окей, сейчас мы в Нью-Йорке, и здесь мне не достать наркотики, но что будет, когда я окажусь в Окленде? Иногда терпеть настолько невыносимо, что не принять дозу невозможно.

– Эй, – окликает меня Том.

Я разворачиваюсь и не могу сдержать улыбки. В руке у него два рожка с мороженым.

– Если ты не съешь его, я буду кричать, – говорит он и отдает мне один.

– Боже… – шепчу я, – Том, ты такой…

Он заглядывает мне в лицо.

– Какой?

– Слушай, я знаю, прозвучит тупо, но я тебя недостойна.

– Это всего лишь мороженое, малышка, – усмехается он.

Я отворачиваюсь к ограждению и опираюсь на него. Том делает так же.

– Нет, правда… – говорю, – я не заслуживаю такого отношения. Я ужасно себя веду, совсем не ценю то, что ты делаешь. Могу представить, как хреново тебе влюбиться в такую суку, как я, да это же просто проклятие.

– Белинда, – вздыхает Том, – самое время заткнуть рот.

– Нет, я это все говорю не для того, чтобы ты убеждал меня в обратном, – продолжаю. – Я чувствую вину из-за того, что в ответ ничего не могу тебе дать. И просто хочу, чтобы ты знал: я это понимаю.

Том подступает ко мне и притягивает к груди. Я отвожу руку с мороженым, чтобы не запачкать его, смотрю в глаза снизу вверх.

– Хватит говорить херню, – прерывает он, прижимая меня сильнее.

Обняв Тома, я чувствую щекотливое спокойствие. Вот что мне по-настоящему нужно, вот чего я на самом деле хочу. Склонившись ко мне, он касается моих губ своими. Поцелуй сладкий и теплый, со всей нежностью, на которую мы только способны. Оторвавшись от Тома, я вдруг чувствую острое желание напакостить. Прокручиваю рожок с мороженым в руке и мажу им Тому по носу, а потом быстро слизываю.

– Ой, – говорю и начинаю смеяться.

Том морщится, но улыбается.

– Вот видишь, я ужасная, – сквозь смех подтверждаю я, стирая остаток мороженого рукой.

– И как тебя не любить?.. – шепчет Том, снова затягивая меня в поцелуй.

Мы целуемся так, будто ничего плохого между нами не было, будто я – не я, а он – не он. Будто мы никогда не ссорились и никогда не посылали друг друга. Будто он не говорил, что бросит меня, если я не брошу наркотики. Будто я не доводила его до отчаяния своим безрассудством. Все плохое вмиг уходит, и в этот момент я отчетливо понимаю, насколько сильно мы с ним влюблены.

36

Схватив Тома за руку, я протискиваюсь сквозь толпу вслед за ним. Он выдергивает ладонь и разворачивается, крича:

– Не трогай меня, тут куча людей!

Я окидываю взглядом бар. Да, тут и правда много народу, и перед тем как пойти сюда, Том говорил, что мы должны соблюдать дистанцию. Да, я все это понимаю и помню слова отца, но… я всего лишь не хотела потерять его среди людей. Не ответив, я иду к барной