Каббала и бесы - Яков Шехтер

Явление чертей продолжается: Акива рассказывает своим спутникам семейную легенду, уносящую читателей то на Кубу, то в самую пучину Бермудского треугольника. Эта удивительная сказка ловко сконструирована из околонаучного фольклора наших дней и талмудических преданий, а также средневековых сказаний о затерянных где-то за горизонтом десяти коленах Израилевых. Пьяные черти в синагоге таинственного «острова десяти колен» – злая карикатура на реальных «чертей» из тех самых хасидских кругов, которые чуть было не учинили Вульфу, Акиве и Нисиму второе обрезание:

«Островитяне заглатывали пойло целыми стаканами, хищно и жадно, и быстро хмелели, а, захмелев, возвращались в главный зал и пускались отплясывать вокруг “бимы”. Вскоре синагога оказалась заполнена пьяными. С раскрасневшимися лицами они мерно ходили по кругу, невнятно горланя песни, размахивая руками, подпрыгивая, как бы изображая веселье и упоение. Картину народного ликования портили только лица: одеревенелые, с застывшими навыкате глазами».

Но если водятся в синагоге Шехтера черти, то должна быть и панночка-ведьма, как ей не быть! – и автор, подразнив читателя пародийной легендой о демонице Нешикуле, чьи смертоносные поцелуи убивают молодых ешиботников, отправляет вторую демоницу в дом благочестивого кубинского еврея, чудом удравшего с острова чертей. Тут просто напрашивается фрейдистское толкование сюжета – то ли потому, что герой носит безличное имя «Гевер» (мужчина), точно персонаж психоаналитического опуса, то ли потому, что имя демоницы – Махлат («болезнь», сиречь невроз). Да и сюжет о доме, где в подвале прячется демоница, а на верхних этажах правит «тихая европейская жена», Шехтер позаимствовал из народной сказки. Фольклор, как известно, – ценнейший материал для исследования «коллективного бессознательного». Гевера-мужчину раздирают противоречия: в его «подвале»-подсознании гнездится могучее ID, заставляющее все реже и реже посещать верхний этаж личности – супер-эго, где когда-то властвовали традиция, долг и моральные ценности.

Интересно сравнение концовки этого сюжета в повести Шехтера и в народной сказке. Сказочные демоны – дети местечкового еврея и чертовки – тихо покидали раввинский суд, сраженные непоколебимой логикой Талмуда. Совсем не так мирно завершается дело в постфрейдистском и постсекулярном мире Якова Шехтера, в котором знаки вопроса расставлены там, где традиционная мораль уверенно ставила точку. Демоница-ID идет в наступление, и супер-эго – «тихой европейской жене» – приходится с ней мириться.

Гастрономический обряд примирения заставляет вспомнить об одном из понятий философии Каббалы – «йеникат клипот»: «подкармливании» нечистых сил с целью их дальнейшего обуздания. Эффектная концовка истории Гевера (поместье Гевера отныне зовется Гевара – не отсюда ли вышел Эрнесто Че Гевара?) напоминает о революционной бесовщине, хорошо знакомой русскому читателю.

Чуть особняком стоит в повести рецепт субботнего чолнта, который, как уверяет нас автор, способен усмирять бесов. И снова мы читаем великолепную пародию на текст одного из «демонических» неокаббалистов – лукавая литературная игра, не всем понятная, но оттого не менее язвительная.

Завершается повесть «Бесы в синагоге» явлением технократического Вия по прозвищу «Томограф». Томограф спасает «Ноам алихот» от мнимых демонов, удаляя из печи технику, при помощи которой «рынок» изводил молитвенное собрание. Казалось бы, все хорошо – рационализм избавил «синагогу» от суеверий и мракобесия. Но в шуме мотора удаляющейся машины герои повести вновь слышат все тот же бесовский хохот. Вместе с аппаратурой, подброшенной «рынком», коварный Вий-Томограф уносит последнюю надежду прихожан – простодушную народную веру в чудеса. Именно простая вера удерживала «синагогу» от окончательного падения – а теперь ее будущее зависит от прямого вмешательства с Небес.

«На перемене», «Рош римон»

Повесть «Бесы в синагоге», рассказы «На перемене», «Рош Римон» и «Пульса де-нура» составляют квартет, который можно обозначить как «Еврейский Расемон». Главная тема квартета – тождественность мира и его восприятия человеком.

«Ворота Расемон» – название знаменитого романа Акутагавы Рюноскэ, по мотивам которого был снят еще более известный фильм Акиры Куросавы. Действие фильма разворачивается в Древней Японии. Одно и то же происшествие пересказывают четыре действующих лица: убитый самурай, его вдова, лесной разбойник и случайный свидетель, отчего перед зрителем одно за другим проходят четыре разные действа – трагедия, сентиментально-романтическая повесть, героическая сага и фарс. Все участники настолько по-разному воспринимают происшедшее, что меняется не только оценка событий, но и фабула повествования.

Европейская философия немало сделала для того, чтобы убедить нас в невозможности построения «объективной» картины мира. С переходом от позитивизма к экзистенциализму поиски «объективной» и «научной» истины, кажется, перестали интересовать человечество. Возможно, именно этим и объясняется необыкновенный успех книг Карлоса Кастанеды, романа Акутагавы и фильма Акиры Куросавы. Яков Шехтер вписывает в мировой гипертекст свою строку: современная цивилизация обнаружила множественность миров – мудрецы Талмуда знали об этом как минимум за полторы тысячи лет до рождения великого японского режиссера.

В основе рассказа «Рош Римон» – «сугия» (юридический казус) одного из трактатов Талмуда, перенесенная в израильский город Реховот начала 21-го века. Название «Рош Римон» ассоциируется с «Расемон», а три героя, воссоздающие судебное разбирательство Талмуда, рифмуются с тремя рассказчиками-японцами, сидящими под воротами Расемона в дождливый день. Персонажи Шехтера не могут выйти из синагоги из-за сильного дождя и дважды рассказывают одну и ту же историю, и вот она выворачивается наизнанку, приобретая неожиданный смысл. Герой двойного рассказа – коэн, потомок священников Иерусалимского Храма, разрушенного римлянами в 72 г. н. э. Две тысячи лет коэны не служат в Храме, ожидая возобновления своей миссии с приходом Машиаха, однако некоторые их обязанности сохраняются и по сей день. Кроме того, живы запреты, обеспечивающие особую строгость и святость семейных отношений в домах священников.

В отличие от фильма Куросавы, рассказ Шехтера завершается философским постулатом: да, каждый человек живет в своем мире, а видимая нами реальность – «мир лжи», как называет ее Каббала. Однако неизменны и неотносительны духовные и моральные основы, построенные Творцом мира. Неотносительна праведность («римон» (гранат) – еврейский символ праведника). И не может быть уничтожена память о Храме, ибо каждую минуту своей жизни коэны готовятся к служению, сколько бы лет ни прошло со дня разрушения святилища.

Название рассказа «На перемене» напоминает о перерыве между молитвами в синагоге и одновременно – о быстро меняющемся современном мире. В центре этого рассказа – неоднозначность восприятия человеком времени и истории. В духовных мирах нет времени, цепочка логических связей, существующая там, в нашем мире превращается в последовательность событий, развернутую во времени. Означает ли это, что праведник, которому доступны высшие миры, может менять не только будущее, но и прошлое? Реб Вульф, герой рассказа Шехтера, – не великий мудрец, но простой еврей. Он не знает ответа на этот вопрос и мучительно ищет его, рассматривая удивительные дела прошлого.