Excommunicado - Ди Темида

Медленно поднимаю веки, с жаждой вбирая в себя каждое мгновение совершенно незыблемого тихого блаженства. Окутана комфортом и мягкостью простыней, одна из которых накрыта на наши остывающие тела. В объятиях не нарушающей покоя тишины, едва уловимого ветра из распахнутого окна и… Альваро. Он покрывает неспешными поцелуями мою спину, подставленную, пока я лежу на боку, и когда недолгая дрёма окончательно рассеивается, вдогонку замечаю изменение и в освещении. Ночь в его спальне уступила место дрожащим огонькам на кончиках фитилей множества больших белых свеч. И когда успел?.. Даже не слышала, как Альваро вставал с постели.

Они повсюду — над резным изголовьем кровати в углублении стены, на искусном деревянном секретере, на небольшом столике в углу и даже в нескольких местах на полу. Их мерцание манит меня, не позволяя оторвать взгляд, но всё же я зарываюсь лицом в невесомо мягкую подушку, когда с губ срывается судорожный вздох — язык Альваро слишком чувственно ведёт по линии лопатки. Влажная дорожка покрывается мурашками, почти сразу овевается сквозняком, разбавляющим ночную духоту, которая ещё надо поспорить чем вызвана: нами или же погодой южной страны.

Альваро, поудобнее устроив голову на согнутом локте, знаю, наблюдает за мной. И я, не скрывая улыбку, слегка потягиваясь, намеренно задеваю его пах ягодицами.

— Тебе не говорили, что свечи зажигают до ужина, а не когда женщина уже в твоей постели?

Шорох сатина, тёплая ладонь давит на мой живот, вынуждая вжаться в поднимающуюся твердость сильнее, никаких пустых дюймов — и сладкий, неожиданный укус, последовавший в шею:

— А тебе не говорили, что в постели так много не болтают?

Тихо смеюсь, чуть обернувшись, и Альваро выпрямляет руку, чтобы дать мне возможность устроиться головой на её вытянутой линии.

— Это профдеформация… Все юристы болтуны.

Мой взгляд падает на его предплечье, пока затылок чувствует напряжение мышц бицепса, — вижу тонкие сети чуть вздыбившихся вен под волосками. И это возбуждает не хуже упирающегося теперь в уже бок бедра горячего члена. Окончательно укладываюсь на спину, взглянув в нависшее надо мной лицо Альваро, — даже в этой сползшей полулежащей позе, прислонившись расслаблено к изголовью, он всё равно выглядит доминирующим.

И мне это чертовски нравится.

Его пальцы берутся за край простыни, неторопливо обнажая часть с моей стороны, — по коже опять проходит рябь, когда Альваро наклоняется к моим губам ещё ниже и кончиками пальцев проводит рядом с пупком.

— А об этой деформации не хочешь поговорить? — он видит, как я замираю, и переводит плещущийся мрак взгляда на моё тело.

Ниже и ниже, пока не добирается до живота. Он любуется своими поглаживаниями каждой линии растяжки. Я же, напряжённо дернувшись, хочу прикрыться простыней — рано. Слишком рано. Не отболело, не ушло, нет. Нет…

— Альваро, пожалуйста…

Интонация выходит и умоляющей, и отрицающей. Почему он хочет напомнить мне об этих шрамах? Разве не понимает, что мне не хочется обращать на них лишний раз внимания? И тем более показывать так открыто?..

Ответы я не получу, зато властное перехватывание моей кисти — получаю сразу же. Простынь тёмно-зеленым журавлём летит куда-то на пол.

— Нет, прошу… — сжимаю веки, не в силах смотреть, с какой уничтожающей нежностью Альваро проводит тремя пальцами по самым заметным растяжкам одновременно.

Вдруг он осторожно высвобождает ту руку, что лежит подо мной, — очень вовремя. Можно запрокинуть голову и не дать ему увидеть подступающих слёз.

Но чёртов ком в горле не перекрывает дыхание. Оно стремительно сбивается из-за другого — когда Альваро начинает обхватывать губами каждый участок моей кожи, начиная с тех, что под грудью. Чутко, трепетно и до замирания нежно.

— Сначала у меня была мысль овладеть тобой перед зеркалом. Я бы потребовал оставить одно специально для этой цели, — услышав это, я непроизвольно поджимаю пальцы на ногах, сдерживая стон. — Чтобы дать понять, насколько привлекательна ты и твоё тело…

Лёгкие укусы и поцелуи перемещаются всё ниже, и я совершенно сломлена его невероятной лаской, идущей вразрез с моими реакциями. Глаза собираются плакать, пока тело изнывает от невидимых следов мужских губ. Каждое — расцветающий на коже цветок пламени его влечения.