Безрассудная леди - Сэнди Хингстон

Лукас почувствовал большое искушение солгать, сказать, например: «Она любит тебя и просит прощения». Но он понимал, что лучше всего не скрывать правду:

— Русские не какие-то чудовища… — вот ее слова.

Как ни странно, Татьяну удовлетворила эта реплика.

— У моей матери не было выбора, — прошептала она. — Я не могу ее винить. А ты и впрямь принял ее за меня, обнял за талию?

— Видела бы ты ее реакцию…

— Могу себе представить! Она такая царственная.

— Ты тоже, — сказал Лукас, целуя ее.

Поцелуй был теплым, зовущим. Татьяна вздохнула, чувствуя себя в его объятиях защищенной от всех бед.

— Я часто мечтала… — сказала она и замолчала.

— О чем?

— Это было давно, еще в детстве. Я мечтала, что моя мать — принцесса; когда-нибудь она придет и возьмет меня к себе…

— Как видишь, мечты сбываются. — Лукас вновь поцеловал ее. — По крайней мере моя мечта, — он погладил грудь Татьяны, прикрытую тонким шелком, — сбудется, если ты перестанешь болтать и позволишь мне заняться с тобой любовью.

— А что случилось с твоим намерением воздержаться до брачной ночи? — лукаво спросила она.

— Не тяни время, Татьяна! Насколько я понимаю, сюда с минуты на минуту может ворваться отряд казаков, которые потребуют, чтобы ты вернулась в Россию и стала их верховной правительницей.

— Вздор! Во мне нет казацкой крови.

— Ну, тогда может прийти моя матушка с приготовленным снадобьем.

— Это более вероятно, — согласилась она и вздрогнула, когда он расстегнул застежку платья.

— Моя Белая Леди, — пробормотал Лукас, прикасаясь губами к ее соскам.

Запустив пальцы в его густые волнистые волосы, она застонала от наслаждения.

Его руки с мучительной неторопливостью скользнули по изгибам ее бедер вниз и ухватились за край юбок.

В этот момент на улице раздался топот копыт, и они замерли от неожиданности.

— Тысяча чертей! — выругался Лукас, вскакивая с кровати. — Ну, что я тебе говорил?

— Эй, дружище! — раздался снизу знакомый голос. — Я приехал, чтобы исполнить серенаду для твоей красавицы матери!

Снаружи раздались звуки балалаек.

Лукас подошел к окну.

— Отправляйся домой, Матвей, иначе…

— Я написал оду в ее честь. В ней тридцать семь строф.

Татьяна тихо помирала со смеху.

— Тридцать семь строф? Думаю, Далси будет польщена!

— Спокойной ночи, Матвей! — Лукас закрыл ставни и опустил оконную раму. — Если он не образумится, я запущу в него ночным горшком.

Татьяна приподнялась и села в постели.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, мое сокровище.

Едва он произнес эти слова, как в дверь постучали.

— Как это понимать! — услышали они возмущенный голос графини. — Этот сумасшедший казак стоит под окнами с мандолиной!

— С балалайкой, — поправил ее Лукас, присаживаясь рядом с Татьяной.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что это не мандолина, а балалайка. Платов поет серенаду, которую сочинил в твою честь. — Он поцеловал Татьяну в губы — нежные и свежие, словно роза.

— Мне безразлично, как это называется; просто я хочу, чтобы этот человек перестал шуметь — он перебудит всю округу! Сделай же что-нибудь!

— Непременно, — пообещал Лукас, чувствуя, как Татьяна медленно, осторожно спускает с него штаны. Он прикоснулся губами к ее груди и замер от наслаждения, когда ее пальцы плотно обхватили его готовое к бою орудие любви.

— Начнем, милорд? — шепнула Татьяна.

Еще бы! Что за вопрос!