Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Возле ступенек, ведущих к алтарю, поставили пустой белый гроб и рядом с ним — фотографию, с которой улыбалась красивая, вся в белом, Фьямма. Возле нее застыла в почетном карауле рыжая голубка, грустно опустившая головку. Внизу была надпись: "Покойся с миром, Фьямма деи Фьори". К гробу один за другим подходили друзья и знакомые Фьяммы — от школьных подруг до осиротевших пациенток. Здесь была пессимистка Илюсьон Долоросо, которая поло-жила на гроб кроличью лапку; ревнивица Ширли Холмс, наконец-то излечившаяся от ревности; пироманка Консепсьон Сьенфуэгос, которая едва не устроила пожар тут же, в часовне; трансвестит Марсиано, превратившийся после операции по изменению пола в прелестную Абриль, которая почтила память своего психоаналитика тем, что положила на гроб оправленную в рамочку в красный горошек фотографию со своей свадьбы в стиле фламенко. Пришла Максима Пуреса Касадо — замужняя подруга Фьяммы, вечная любовница их общего профессора психиатрии, пришла сомнамбула Росалинда Рамос со своей сестрой-нарколептичкой Сакраменто, которая заснула и свали-лась на пол с высунутым языком в тот самый момент, когда ей предстояло принять причастие. Пришла Дигна Мария Рейес со своим новым мужем и "знаменитая" Дивин Монпарнас, как всегда, в темных очках, чтобы не быть узнанной, — точно такие же очки она положила на гроб Фьяммы, возможно, для того чтобы та могла прогуливаться по раю инкогнито. И потерявшая память долгожительница Гертрудис Аньосо, которой исполнилось уже сто пять лет, но она об этом не догадывалась, как не догадывалась и о том, зачем она явилась в часовню Ангелов-Хранителей. Клептоманка Ампаро Десеос принесла с собой огромную сумку, в которую уже успела незаметно спрятать пару канделябров и несколько образков и статуэток из тех, что продавались у входа. Виситасьон Этерна появилась в образе Фиделы Кастро и, подойдя к алтарю и увидев около него множество людей, решила тут же устроить политический митинг и принялась вырывать микрофон у священника, читавшего Евангелие. Пришла монашка, которая раньше была судьей, со своими четырьмя сыновьями и бывшим мужем. Пришла вся в язвах Мария дель Кастиго Меньике с кровоточащими, оттого что она все время их кусала, пальцами. Пришла много лет прослужившая у Фьяммы секретарша, сама ставшая психологом. Все пришли почтить память Фьяммы, даже ссохшаяся старушка, ее бывшая учительница истории. Все эти люди, каждый по-своему, любили Фьямму. Был здесь даже один мрачный и молчаливый скульптор. Он тоже оплакивал потерю.

Родственники принимали соболезнования, в глубине души еще тая слабую надежду на то, что Фьямма жива. Антонио и Альберта, преодолевшие кризис в семейной жизни, оплакивали, обнявшись, ту, что была их самой близкой подругой.

И в тот же самый день в Долине храпа Фьямма с удивлением заметила, что ветер, никогда не перестававший дуть, вдруг стих и в долину летит огромное облако, состоящее из бабочек-монархов. Бабочки расселись по ее скульптурам и, помахивая крылышками, просидели так в грустной тишине долгих два часа — ровно столько, сколько длилась траурная церемония в Гармендии-дель-Вьенто. Это были бабочки из оранжереи — Давид Пьедра выпустил их в то утро на свободу, потому что они слишком болезненно напоминали ему о Фьямме.

Прошли еще годы, и все, кто пришел тогда в часовню Ангелов-Хранителей, забыли Фьямму. Все, кроме нее самой.

На другом конце света жизнь тоже не стояла на месте. Мартин и Эстрелья жили в Сомали. Они отправились туда прямо из Италии.

После разговора с лауреатом Нобелевской премии мира Найру Хатаком Эстрелья решила принять должность, которую ей предлагали, и ехать в Сомали.

Они обосновались в столице, Могадишо, где их жизнь была нисколько не похожа на ту, какой они жили раньше.

Они не успели даже обустроиться — нужно было срочно приступать к делу. Эстрелья была счастлива, что сможет работать вместе с таким человеком, как Найру Хатак, который, казалось, безоговорочно верил в ее способности, в то, что она со всем справится. Они основали Центр спасения женщин. Первыми спасенными стали две женщины из Босасо. Случай был нашумевший, о нем много писали газеты. Этих женщин приговорили к побиванию камнями. Международная комиссия по правам человека выступила в их защиту, и Центр встал во главе мощного движения за освобождение несчастных осужденных. И добился отмены приговора. Потом эти молодые женщины стали активными защитницами таких же, как они, и надежными помощницами Эстрельи.

Хотя правительство Пунтленда, которое вынесло бесчеловечный приговор, настаивало на исламском характере самопровозглашенного государства и в своей деятельности руководствовалось странной мешаниной из законов шариата и сомалийского уголовного права, оно вынуждено было уступить давлению мировой общественности, привлекавшей внимание к его действиям, о которых во всеуслышание заявлял всему миру Найру Хатак.

Благодаря тому случаю и авторитету Найру Хатака центр рос и обретал известность.

Эстрелья вкладывала всю душу в дело освобождения африканских женщин от жестоких и несправедливых законов, в жертву которым эти женщины приносились еще до своего рождения.

Они с Найру Хатаком начали постепенную борьбу с практикой ампутации клитора у девочек и устраивали тайные курсы, на которых пытались внушить матерям сомнение в правильности подобных способов превращения девочки в женщину. Они распространяли среди девочек листовки, в которых с помощью понятных рисунков учили, как защититься от произвола собственных родителей. Им приходилось работать почти в подполье. Они даже не говорили на эти темы на собраниях, которые Эстрелья время от времени устраивала в их с Мартином скромной квартире.

Эстрелья жила в постоянном шоке от ежедневных жестоких нарушений прав женщин в Сомали и очень старалась, чтобы Найру Хатак не пожалел о том, что выбрал в соратницы именно ее. Ее восхищение им граничило с обожанием. С Мартином они почти не виделись, но у них все шло хорошо. Он занимался тем, что писал статьи (темами обычно становились случаи, о которых рассказывала ему Эстрелья) и распространял их через Интернет. Он как мог помогал благородному делу, прибегая для этого к оружию, которым владел лучше всего, — журналистике.

В первый год жизни в Сомали они, каждый по-своему, пытались приспособиться к совершенно новой для них жизни. Мартин иногда скучал по Гармендии-дель-Вьенто, но понимал, что здесь, в Африке, он помогает спасти если не мир, то маленький его кусочек — Эстрелья заражала его своей самоотверженностью.

Он старался не думать о прошлом, но иногда его обуревали сомнения, и он не мог запретить себе вспоминать. Со временем такие минуты случались все чаще, а прошлое все громче напоминало о себе. Мартина мучила совесть. И он чувствовал, что стареет. Ему было уже за пятьдесят, и, размышляя о своей жизни за эти полвека, он не мог с уверенностью сказать, что достиг в жизни счастья.

Ему нужно было бы завести друзей, попытаться вжиться в новую среду — тогда бы он не испытывал одиночества, не чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда он пытался говорить об этом с Эстрельей, той, с ее всепобеждающим оптимизмом, всегда удавалось убедить Мартина, что они находятся именно в том месте, где должны находиться, и занимаются самым благородным на свете делом.