Одна маленькая ложь - К.-А. Такер

– Она кричала и рыдала. А потом сказала: если я дам слово, что такое больше не повторится, она меня простит.

Все внутри обрывается. Эштон все еще помолвлен. И его отец полностью его контролирует. Мне нельзя здесь находиться, сидеть вот так у него на коленях. Зажмурившись, чтобы скрыться от жестокой реальности, вздыхаю:

– Ясно.

Эштон шепчет, стараясь сдержать эмоции:

– Ирландка, посмотри на меня.

Сквозь пелену слез вижу его улыбку и в смятении хмурюсь. Приподняв мое лицо за подбородок, Эштон нежно меня целует. И хотя поцелуй невинный и быстрый, я не могу дышать. И совсем ничего не понимаю.

– Я сказал ей «нет», – шепчет он.

– Но… – Поворачиваюсь и смотрю на клинику, где лежит его мать. – Но ведь он тогда переведет ее отсюда в то ужасное место…

– Ирландка, теперь он ее не достанет. Неделю назад я сам перевел маму в другое место. – Эштон улыбается какой-то странной улыбкой – тут и радость, и облегчение, и растерянность. И тем больнее мне видеть слезы у него в глазах.

– Я не… Что ты хочешь сказать? – А сердце у меня замирает, а потом начинает трепыхаться в нетерпении. Понимаю: он намекает на что-то очень важное, но не понимаю, на что именно, и мне необходимо узнать это прямо сейчас.

– Эштон, объясни мне, что происходит.

Его лицо снова серьезно.

– Я порвал с Даной. Я понял, что рушится не только моя жизнь. – В его глазах мелькает боль от неприятных воспоминаний. – Я видел, какое у тебя было лицо, когда ты спускалась по лестнице и уходила из дома в тот день. Это меня раздавило. И осталось лишь одно: я пошел к тренеру. Он такой… Всегда завидовал Риган, что у нее такой отец. Ну вот, тренер раскупорил бутылочку «Хеннесси», а я рассказал ему все. – Его рассказ напоминает мне мою ночь признаний с Кейси и текилой. Забавно, что мы с Эштоном в тот день занимались одним и тем же примерно в одно и то же время… – Тренер настоял, чтобы я остался у них на пару дней, пока все не успокоится. Нетрудно догадаться, что в понедельник утром у меня разрывался телефон: отец требовал, чтобы я помирился с Даной, или он расправится с матерью. Я тянул время, наплел, что пытаюсь помириться. Тем временем мы с тренером принялись обзванивать его друзей – юристов, врачей, выпускников Принстона – чтобы найти способ вывести мать из-под юридической опеки отца и перевезти ее в какое-нибудь безопасное место. Поначалу ничего не складывалось. И я решил, что окончательно пропал. – Он лукаво улыбается. – Но через четыре дня на пороге дома тренера нарисовался доктор Штейнер.

У меня глаза лезут на лоб.

– Что? Как? – Через четыре дня… Значит, он прямо из Майами полетел в Нью-Джерси.

– По-видимому, он нашел адрес тренера, понимая, что таким образом найдет и меня.

Разумеется.

– Я… – Я вздыхаю, чувствуя себя бесконечно виноватой в том, что столько выболтала доктору Штейнеру о личной жизни Эштона. – Извини. Когда я была дома в Майами, я говорила с ним о тебе. Мне надо было все это кому-то высказать. И в голову не пришло, что он прилетит сюда. – Почему я об этом не подумала?

Эштон прикладывает мне палец к губам.

– Все в порядке. Правда. На самом деле именно он навел во всем порядок. – Эштон качает головой и смеется. – Твой доктор Штейнер – это нечто. Как же здорово он вытягивает информацию – тебя вроде как допрашивают, но так дружелюбно. Ни разу не видел, чтобы тренер с кем-нибудь так легко соглашался, как с этим Штейнером.

Не могу не засмеяться.

– Уж я-то тебя понимаю, как никто другой.

– За четыре часа, честное слово, Ирландка, всего за четыре часа этот тип разложил по полочкам всю мою прошлую жизнь и нынешнюю ситуацию. Потом позвонил своим коллегам. – Кивнув в сторону клиники, Эштон поясняет: – Директор этого интерната – его хороший знакомый. Он подготовил комнату. – Эштон грустно улыбается. – Говорят, ей недолго осталось. Может, год или два. В той клинике было круче, но сейчас для нее это уже не имеет значения, она не нуждается в дорогих лекарствах и лечении. Ее уже не вернешь. Я смирился с этим. Сейчас ей нужны только безопасность и комфорт. И покой.

Сказать, что я потрясена, значит ничего не сказать. Меня буквально взрывают эмоции – вулканическая смесь счастья, печали и обожания – обожания по отношению к моему безумному доктору, который непонятным образом вернул мне любимого человека. Слезы льются рекой, и я даже не пытаюсь их утирать, просто стараюсь во всем разобраться.

– А как тебе удалось перевезти маму? Как твой отец…

Хохот Эштона прерывает мой вопрос.

– Ирландка, это самая лучшая часть. – Он смахивает слезинку у себя с ресниц, и на миг его взгляд устремляется куда-то вдаль. – Поразительно, на что идут некоторые люди, когда понимают, что это может сойти им с рук. И еще более поразительно, на что они готовы, когда понимают, что это им с рук не сойдет. Шестнадцать лет отец безнаказанно надо мной издевался. Когда появился Штейнер, мы втроем с тренером отправились прямиком в офис к отцу, чтобы положить этому конец. В жизни так ничего не боялся. Но тот факт, что я теперь не один… – Голос у Эштона прерывается, а у меня словно в сердце что-то оборвалось.

Притягиваю его к себе, стискивая в объятиях изо всех сил. Я хочу услышать рассказ до конца. Мне это необходимо. Но в этот самый миг, чтобы осознать все, мне нужно просто прижать его к себе. Пусть я давно потеряла родителей, но у меня остались воспоминания о счастливом детстве, и мне легче пережить потерю. А у Эштона в памяти – лишь мрак и ненависть. И тяжелая обязанность защищать женщину, что даже не помнит мальчика, которого когда-то окутывала своей любовью.

– Мой отец – человек влиятельный. И не привык, чтобы ему диктовали, что делать. Поэтому, когда в кабинет без приглашения вошел Штейнер и сел в его личное кресло… – Эштон тихо хмыкает. – Прямо как в кино. Штейнер спокойно изложил факты – насилие, манипуляция, явный шантаж. Он не вникал в подробности, не ругался, не кричал, ничего такого. Просто недвусмысленно дал понять отцу, что он в курсе, и тренер тоже. А потом Штейнер положил на стол листок с адресом этого заведения и сказал, что палата подготовлена, и мы собираемся перевезти туда мать, и что оплачивать все счета будет по-прежнему он, и что мама останется в этом заведении, пока душа не оставит ее тело.

Представляю себе эту картину, и рот у меня открывается от изумления.

– И что было потом? Что он сказал?

Эштон чуть кривит губы.

– Сначала отец попытался запугать Штейнера разной юридической фигней, угрожал подать на него в суд и отозвать его лицензию. Штейнер улыбнулся. Улыбнулся и весьма образно обрисовал, что случится, если отец Даны узнает, почему разбито сердце его дочери, и что это будет намного хуже, чем просто лишиться важного клиента. А если учесть, что у меня сохранены электронные письма про тот дом престарелых, – свидетельство его злых намерения по отношению к жене, – то этого вполне хватит, чтобы разрушить светлый образ, который отец создавал годами. А еще Штейнер сказал, что, возможно, все это заинтересует его друга-адвоката, который выиграл не одно дело и готов взяться за это бесплатно. Штейнер назвал его фамилию, и отец побледнел. Как выяснилось, в Нью-Йорке есть юристы и покруче Дэвида Хенли.