Последний штрих - Диана Кизис

Неделю спустя я поднималась по ступенькам крыльца. В саду разбили аккуратные цветочные клумбы, поставили новый забор. А что, очень даже неплохо. Через окно гостиной виднелись новая тахта и новые напольные лампы. Видно, Брин времени даром не теряла.

Я постучала в дверь и просунула в приоткрывшуюся щель букет.

– Базилик, шалфей, ананасовый кориандр. А это орегано, чабрец и эстрагон. Саженцы из моего сада. Специально для тебя.

Брин окинула меня холодным судейским взглядом. М-да, похоже, я выбрала не самый удачный подход.

Затем дверь приоткрылась пошире. Брин выглядела как-то иначе. Она была... толстой. Нуда, настоящей толстухой.

– Святые угодники! – завопила я. – Ты что, беременна?

Лицо Брин расплылось в улыбке. Она хохотала и кивала головой.

– Джесси! – взвизгнула она и обхватила меня за шею. Я почувствовала, как ко мне прижимается ее толстенький, твердый, как баскетбольный мяч, животик. – Ты пришла, пришла! – твердила она. Я не сразу заметила, что она плачет. А ведь за все десять лет, что Брин была моей подругой, сообщницей и строгой мамочкой, я ни разу не видела, чтобы она ревела. У меня даже футболка промокла от ее слез. Она обнимала меня так крепко, что чуть не раздавила саженцы. – Боже мой, Джесси! – Плечи у нее тряслись. – Я так по тебе скучала!

Затем Брин вытерла нос и потащила меня осматривать дом, невзирая на то, что я уговаривала ее присесть. Она тащила меня из комнаты в комнату, совсем как несколько месяцев назад.

– Я выложила ванную комнату новой плиткой. И сменила краны.

Затем мы заглянули в гостиную и спальни. Она гордилась своей работой, но не была уверена, что сделала все, как надо. («А занавески тебе нравятся? – спрашивала она. – Правда?») Наконец Брин присела отдохнуть во дворе. Я подложила ей под спину подушку и рассмеялась, глядя на то, как неуклюже она садится.

– Смотри, – она указала на себя, – у меня появилась грудь!

Я улыбнулась, глядя, как она устраивается поудобнее: она и радовалась произошедшим с ней изменениям, и удивлялась им.

– Точно, – кивнула я.

Брин была на седьмом месяце и ждала девочку. Я поинтересовалась, знает ли Зак. Да, знает. Но с самого начала беременность шла не очень гладко, поэтому они с Дэвидом заставили его поклясться, что он никому не скажет.

Я спросила, как она жила эти месяцы, и Брин принялась рассказывать. Она, как всегда, работала по шестьдесят часов в неделю и как-то раз во время совещания упала в обморок. Врач поставил диагноз: гипертония, обусловленная беременностью, и запретил ей работать до самых родов.

– Вот уже месяц, как я сижу на своей толстой заднице без всякого дела, – пожаловалась она. – Скукотища, хоть волком вой. Но теперь беременность протекает легче, и на том спасибо.

Оказывается, Дэвид устроился на работу в телекомпанию помощником сценариста и пока вроде доволен. В связи с этим Брин решила забросить половину судебных дел, которые ведет, но это еще не точно: тяжело будет поступиться своими амбициями. Еще она подумывает открыть частную юридическую контору, правда, проблем от этого только прибавится. Я сказала, чтобы она не беспокоилась: у нее есть время все обдумать.

Брин сказала, что уже была беременна, когда пришла на свадьбу Генри.

– Я хотела тебе рассказать, – призналась она, – но вдруг услышала, что вы с Заком решили жить вместе, взбесилась, да так и ушла, ничего не сказав.