Шафрановые врата - Линда Холман

— Спасибо вам. Но… я думаю, мне лучше побыть одной. Спасибо вам, Ажулай, — повторила я. — И тебе спасибо, Баду.

Ажулай кивнул. Его рука все еще лежала на голове Баду. Он убрал ее и поставил таджине на пол у двери. От него исходил приятный запах — ягненок с абрикосами, розмарин.

— Ну же, Баду, отдай мадемуазель О'Шиа бенье, и мы уйдем.

Я взяла один из маленьких пончиков, которые Баду молча протянул мне. Его маленькая ручка держала длинную связку; я знала, он хотел поделиться этим угощением со мной. Даже за то короткое время, что я была в Марокко, я поняла, насколько гостеприимны эти люди. Какой же невежливой — не имело значения, что у меня на душе, тем более для маленького ребенка — я должна была им казаться!

Мне хотелось одного: лечь в постель, укутаться покрывалом и остаться наедине со своими мыслями.

— Подождите, — сказала я, когда Баду отпустил связку пончиков, и оба мои гостя повернулись. — Нет-нет. Конечно же, вы должны остаться и поесть со мной.

В дверях показался мальчик с графином апельсинового сока и стаканом на серебряном подносе. Он задержал взгляд на Ажулае.

— Ты можешь поставить сок на стол, а потом принеси еще два стакана для моих гостей, — сказала я ему.

Он кивнул, поставил поднос и ушел.

— Проходите, — сказала я Ажулаю и Баду, — проходите и садитесь.

Я подняла таджине и поставила его на стол рядом с соком. Через открытое окно послышался слабый, но настойчивый крик осла. Ажулай и я сели на два имевшихся в номере стула, а Баду залез Ажулаю на колени.

Я сняла крышку с таджине. Пар и густой аромат поднялись над ним.

— Пожалуйста, кушайте. Я… я не знаю, смогу ли я, — сказала я, а Ажулай и Баду принялись есть руками.

Я просто сидела, потому что знала: если я что-то съем, еда не усвоится моим организмом. Ажулай и Баду молча ели, молчание было невыносимым для меня, но не для них.

Вернулся мальчик и поставил еще два стакана. Он снова взглянул на Ажулая, и Ажулай кивнул ему. Мальчик наклонил голову в знак уважения.

Когда Баду наконец покончил с кускусом, ягненком и абрикосами, он съел два маленьких бенье. Когда он потянулся за третьим, Ажулай взял мальчика за руку.

— Достаточно, Баду, — сказал он. — Будет болеть живот. Вспомни, что было в прошлый раз.

Баду, соглашаясь, все еще не мог отвести взгляда от оставшихся бенье.

— Я буду занят несколько часов: есть небольшая работа в саду. Я возьму Баду с собой, — сообщил Ажулай.

Я растерянно кивнула.

— Возможно, вы бы хотели присоединиться к нам.

— Нет, — сразу же ответила я.

Я не могла представить, как выйду на шумную улицу, буду идти между машинами, лошадьми, ослами и толпами людей. Неужели Ажулай не понимает, через что мне пришлось пройти?

— Мсье Мажорель привез несколько новых птиц. Я думал, вам будет интересно увидеть их. — Он говорил со мной, как будто я была Баду, упрашивал как ребенка, и это раздражало меня. Я вспомнила, что так он разговаривал с Манон, успокаивая ее.

— Я сказала «нет», Ажулай. Я не… Я… — Мои глаза наполнились слезами, и я отвернулась, чтобы он не увидел их.

— Трудное время. Я понимаю, — сказал он, поднимаясь. — Мне жаль, что вы проделали весь этот путь, а в результате такое разочарование. Пойдем, Баду. — Он протянул руку ребенку.

— Его смерть для меня — это нечто большее чем разочарование, — тихо сказала я.

Ажулай резко повернул голову.

— Его смерть? — переспросил он.

Я посмотрела на него, и что-то в выражении его лица заставило меня затаить дыхание.

— Да, — отозвалась я, все еще внимательно глядя на него.

— Но… мадемуазель О'Шиа, — произнес он. — Этьен… он не умер. Почему вы так говорите?

Я не могла дышать, не могла смотреть на него. Я переводила свой взгляд с таджине на апельсиновый сок, стаканы. Все это пульсировало, словно в них била жизнь.

— Но… — Я прикрыла рот рукой, затем убрала ее и снова посмотрела на Ажулая. — Манон… она сказала… — я запнулась. — Она сказала, что Этьен мертв. Похоронен на кладбище. Она сказала мне, что он мертв, — повторила я каким-то бесцветным голосом.

Ажулай и я молча смотрели друг на друга.

— Это неправда? — наконец прошептала я, а когда Ажулай покачал головой, из моего горла вырвался звук, какого я никогда раньше не издавала. Мне пришлось снова прикрыть рот, на этот раз двумя руками, чтобы оборвать его.

— Она действительно сказала это вам? — спросил Ажулай. Его губы сжались в прямую линию, и больше я от него ничего не услышала.

— Скажите мне правду, Ажулай. Просто скажите, что же произошло с Этьеном. Если он не умер, где он?

Ажулай долго молчал.

— Это не мое дело, — заговорил он наконец. — Это касается вас и Этьена, вас и Манон, Манон и Этьена. Это не мое дело, — повторил он. — Но для Манон… — он не закончил фразу.

Я протянула руку через стол и положила ему на предплечье. Оно под синим рукавом было твердым и теплым.

— Но почему? Почему Манон так поступила со мной, почему солгала? Почему она настолько ненавидит меня, что вынуждает уехать из Марракеша таким ужасным способом? Я ей ничего плохого не сделала. Почему она не хочет, чтобы я была с Этьеном, почему она дошла до того, что объявила его мертвым? Почему в ней столько ненависти ко мне? — я повторялась и говорила слишком быстро. Все было слишком запутано, слишком невероятно.

Ажулай посмотрел на Баду, и я тоже посмотрела на него. Мальчуган держался настороженно, а глаза у него были очень смышлеными. Полными жизни. Но в них было еще что-то. Он видел и слышал многое, я это знала. И не только сегодня, а всю свою короткую жизнь.

— Она глубоко несчастна, — произнес Ажулай. — И причина этому — ее одиночество. Я не знаю, почему она сказала вам это.

— И какова же тогда правда? Где Этьен? Вы же видите, она не скажет мне. Я понимаю… вы в таком же положении, что и я, так ведь? — «Я была — есть, или все же была, я уже не знаю, — любовницей Этьена, вы — любовник Манон».

— Положение? Я не знаю, что вы имеете в виду. Но Этьен был здесь, в Марракеше. Он оставался у Манон, возможно, недели две. Потом уехал. Покинул Манон и покинул Марракеш.

— Он вернулся в Америку?

Неужели мы разминулись, неужели наши пути не пересеклись? Искал ли он меня в Олбани? Все это напоминало шекспировскую драму, а может, греческую трагедию.

— Нет. Он сказал, что останется в Марокко, теперь, когда… — Он осекся и снова посмотрел на Баду.

— Это все? Вы больше ничего мне не можете сказать?

— Возможно, мы сможем поговорить об этом в другой раз.