Старший брат моего жениха - Лина Манило

— Зачем ты вообще сюда приперлась? — вырываю из себя вопрос, бросаю прямо в лицо невинной крошке. — Убери руки, не трогай меня. Уходи, малышка. Просто уйди.

У меня совершенно точно истерика, и я задыхаюсь в этом цветочном облаке, тону в отражении своих глаз в чужих глазах на до чертиков похожем на мое лице. Она смотрит… по-доброму. Кто на меня так смотрел в последний раз? Обычно в чужих взглядах отвращение, похоть, восхищение, страсть, гадливость. У отца — вина. А у нее?

— Не плачь, Кира, — говорит и убирает влажные пряди просоленные слезами пряди с моего лица. — Не надо плакать.

— Ты зачем сюда пришла?

— Увидеться хотела, — пожимает плечами и садится рядышком. Просто увидеться.

Плечом к плечу.

— Могла в зеркало посмотреть.

— В зеркале я. А мне хотелось на тебя посмотреть, поговорить.

— Довольна?

Она кивает, а я перевожу дух. Ощущение, что мешки ворочаю, а не языком.

— Как дела в институте? Сессию сдала? — А я ведь хотела послать ее, чтоб бежала без оглядки, мотая сопли на кулак. Я же хотела быть сильной и прогнать ее решительно. Не нужна ей такая родственница.

Но вместо этого спрашиваю об учебе.

— Все хорошо, — улыбается мягко.

Озираюсь по сторонам, но в коридоре нет никого кроме нас с ней. Словно Олег мне почудился, и мужик тот. Я помню его и одновременно не хочу помнить. Вот бы уметь память стирать и не только себе.

— Откуда об этой квартире узнала? Я ведь отцу запретила о ней тебе рассказывать. Вообще запретила о себе рассказывать.

— Почему? — удивленно таращится на меня, а я криво усмехаюсь. Эх, девочка, все-таки мы слишком разные.

— Семейные ужины и рождественские поздравления мне не очень интересны, правда. Да и вряд ли твоей маме нужно такое пятно на ваших биографиях.

Кира вздыхает, а я запрокидываю голову и закрываю глаза, но моя хорошая сестричка снова трогает меня за плечо.

— Может быть, полицию вызвать?

— Зачем?

— Он же проник в твой дом! Может быть, заявление написать, оградить от него?

Смеюсь, но смех больше похож на карканье вороны.

— Я справлюсь. Он не придет сюда больше. А если и придет, меня здесь больше не будет.

Кира снова улыбается. Ну что ты скалишься, сахарная девочка?

— Отец мне ничего не говорил, — все-таки отвечает на мой вопрос, который, казалось, окончательно затерялся. — И не сказал бы, теперь уже знаю точно. Ты же запретила, а он у нас благородный. Но мы случайно тут оказались. Это долгая история.

— У меня есть время.

Я сама себя не понимаю, но послушать интересно.

И сахарная девочка рассказывает о том, как собиралась замуж, а потом старший брат ее жениха нас с ней перепутал. И много-много еще чего. Просто говорит, легко и непринужденно, складывает слова в тягучий текст.

— Чудеса, — выдыхаю, а Кира кивает.

Я часто думала: какая она? Ненавидела, злилась, а потом придумала в ней свое спасение.

Когда очередной клиент трахал меня, называя Виолеттой, я представляла, что настоящая Кира живет в хрустальном замке и ждет своего принца. У настоящей Киры счастливая жизнь, институт и нет поводов ненавидеть себя. Нет желания уничтожить саму свою суть, чтобы забыть, в какой гнилой луже она всплыла. К какому миру принадлежит.

Настоящая Кира не знает боли, не ведает горя, не имеет дурных воспоминаний. Ее любят, о ней заботятся, она получает пятерки и ходит на свидания.

Это Виолетта спустилась в Ад, это у Виолетты доступное тело и сгоревшая душа, а Кира читает книжки и надеется на счастье.

И вот теперь эта настоящая Кира сидит на моем полу, рассказывает о предательстве жениха и Руслане, а я…

— Хорошо, что ты пришла, — вырывается из меня, а Кира улыбается. — Я уеду скоро, начну новую жизнь. Хорошо, что свиделись. Хоть я и не стремилась, но получилось хорошо.

— Уедешь?

— Да, крошка. Мне нечего тут делать больше. Но я хочу, чтобы ты мне пообещала кое-что.

Она кивает и ждет, а я наклоняюсь к ее уху и говорю:

— Будь счастливой, хорошо? Обещаешь? Просто счастливой. И плевать на всех, просто будь. Хорошо?

Она кивает, а я снова запрокидываю голову и обещаю уже самой себе:

— И я буду. Наконец-то стану настоящей Кирой.