Соблазны французского двора - Елена Арсеньева

– Я нашел у нее в комнате вот это.

Голос возник так внезапно, словно над ухом выстрелили из пистолета. Мария хотела схватить голову руками, но не смогла даже шевелить ими и тогда громко, пронзительно закричала.

– Что это?! Мне показалось или она тихонько стонет? О боже!

– Да. Да. Чуть-чуть, еле слышно, но она застонала. Наконец-то!

– Доктор, я…

– Успокойтесь, ваше сиятельство. Ваши волнения позади.

– О господи… Я-то уже думал… J’ai perdu mon Eurydice: rien n’égale mon malheur?^[80]

– Безутешный Орфей? Я понимаю. Две недели в полном беспамятстве и неподвижности, почти бездыханная! Еще хуже, чем в прошлый раз. Тогда хоть причины были естественные – кровопотеря, а теперь… подумать только! Удивительно, как она вообще не умерла на месте. Такое количество яда могло и силача-циркача спровадить на тот свет.

Голоса уже не казались раздражающе-пронзительными. Они звучали то громче, то тише, то наплывали, то удалялись. Это было забавно, Мария слушала даже с удовольствием.

– Доктор, вы обещали мне!..

– Да, я обещал молчать и сдержу слово. Один бог знает, почему я это сделаю! Нет, я помню, что обязан вам своим благосостоянием и честным именем, но разве мог я допустить, что мой благодетель решится когда-нибудь на такое?

– Говорю вам, я не делал этого!

Ну вот, опять крик. Мария вновь застонала: от громких звуков адски болела голова.

– Снова этот стон. Вы слышали?

– Я-то да. Мне кажется, и она слышит нас.

– Она в беспамятстве, но, говорят, люди и в таком состоянии могут воспринимать окружающее.

– Вы хотите сказать, в глубину ее бесчувствия могут проникать наши слова?

– Это не исключено.

– Ну, если так… Если так, пусть услышит: я не убивал ее. Я не давал ей яду. Я не знаю, что все это значит! Из этой бутылки я уже пил, она стояла открытая не меньше недели. Любой мог…

– Любой? Барон, у вас по дому что же – отравители гурьбой расхаживают? К тому же в вине не было яду, во всяком случае, я его там не нашел. Яд оказался лишь в том бокале, из которого пила ваша жена. Дно было щедро им смазано, он мгновенно растворился в вине и сделал его смертоносным.

– Самое удивительно, что вы не нашли его следов в других бокалах. Как можно было предвидеть, что она будет пить именно из этого?

– А разве не ясно? Он ведь самый красивый, женщина по природе своей любит красивое, из сотни вещиц выберет одну – самую изящную и привлекательную. Перед нею шесть янтарных кубков, но один – особенный: он горит самоцветным рубиновым огнем, сверкает и переливается. Она взяла его – это естественно.

Послышался тихий, недобрый смех, заставивший Марию насторожиться:

– Ах, доктор, вы так хорошо знаете женщин! Все верно, все верно, однако и мужчины способны ценить красоту. И мужчина прежде всего обратит внимание не на тусклую, матовую желтизну, а на игривый рубиновый блеск!

– Что вы этим хотите сказать?

– Только одно. Не Мария взяла этот бокал. Я подал его ей, когда увидел, что она побледнела и вот-вот лишится сознания.

– Значит, вы…

– Доктор, да вы в своем уме?! Вы что, не способны сложить два и два? Вы так уверены в том, будто я злоумышлял против Марии, что не видите дальше своего носа?

«Ну как же он кричит! О чем это, зачем?.. Может быть, если попытаться понять, в чем суть спора, голова будет не так болеть?»

– Еще раз повторяю: я раньше пил из этой бутылки. Но янтарным бокалом воспользовался впервые. И то лишь потому, что он выпал из шкафа, то есть подвернулся под руку, а хрустальные, из которых я обычно пью, остались стоять. Я поднял янтарные кубки, безотчетно взял самый красивый, налил вина, поднес к губам…

– Что?!

– Что слышите! Я хотел пригубить, а потом увидел, что Мария сейчас упадет, и протянул бокал ей. Что случилось потом, известно.

– Господи Иисусе! Но ведь это означает…

– Наконец-то до вас дошло! Я понимаю, проще допустить, что барон Корф решился убить свою жену, чем поверить, что он сам лишь случайно, по прихоти судьбы, остался жив.