Стеклянные цветы - Мэри Каммингс

Маленький персональный пожарник внутри не унимался. По спине бегали мурашки, и очень, ужасно просто, хотелось, чтобы он сильнее прижал ее к себе. Но не просить же его об этом, в самом деле!

— Бруни… — неожиданно сказал Филипп и на ее удивленный взгляд пояснил: — Тебя так Рене называла.

— А, это от Брунгильды сокращение, так меня в школе звали, — усмехнулась Бруни. — Кто-то из девчонок увидел иллюстрацию к «Нибелунгам» и сказал, что она на меня похожа… то есть я на нее.

— Царила королева на острове морском, была она прекрасна и телом, и лицом…

— Что?!

— Это из «Песни о Нибелунгах», — меланхолично объяснил он.

Черт возьми, ей было сейчас совершенно не до литературных изысков!

Мелодия закончилась на пронзительном скрипичном соло. Филипп развернул Бруни к столику и повел, придерживая за локоть.

— Махни официанту, чтобы мне выпить принес, — попросила она, садясь.

Хоть как-то залить этот пожар внутри!

— Может, домой поедем? — каким-то странным, безразличным и в то же время неуверенным тоном сказал вдруг Филипп.

Сердце забилось, как после быстрого бега. Он никогда раньше ничего подобного не предлагал — сидел, сколько надо было… А может, это намек на то, что он не против, наконец, покончить со своим дурацким «обетом воздержания»?!.

— Да, давай поедем. — Она погладила его по запястью, скользнула пальцами в рукав пиджака и ощутила сквозь тонкую ткань рубашки напрягшиеся мышцы. — Поедем, конечно.

Всю дорогу, до самого дома, Филипп молчал и не глядел в ее сторону, словно боясь встретиться с ней взглядом. От этого Бруни было не по себе. А что если она приняла желаемое за действительность, и он сейчас, как ни в чем не бывало, бросит на ходу «Спокойной ночи» и уйдет? Возьмет и уйдет к себе в комнату — с него станется!

Если ой посмеет так сделать, она завоет от разочарования… или расколотит что-нибудь… окно разобьет, напьется… черт бы его побрал!

Заехали в гараж. Филипп, по-прежнему не глядя на нее, вылез из машины, щелкнул выключателем и уставился на плавно опускающуюся дверь отсека.

Бруни тоже вылезла и подошла к нему, положила руку на плечо.

— Слушай, ну что с тобой?!

Он вздрогнул и замер — казалось, даже дышать перестал. Она не выдержала, обняла его сзади и прильнула грудью к обтянутой пиджаком широченной спине.

— Филипп…

Он не шевелился.

— Филипп!

Зарылась лицом в коротко стриженые волосы на затылке, погладила его по груди, и тут — в первый момент Бруни подумала, что ей почудилось — он едва заметно наклонил голову, прижимаясь щекой к ее запястью.

Нет, не почудилось, поняла она, когда Филипп, будто ласкающийся кот, потерся лицом об ее руку. Не почудилось! Он извернулся и, оказавшись к ней лицом, обнял ее — Бруни почувствовала, что его буквально трясет.

Она прижмурилась, подставляя губы, но он поцеловал в шею, грубо и жадно. Оторвался, взглянул на нее голодными глазами, словно прикидывая, с чего начать «пиршество».

«С самого начала, милый, — посоветовала она про себя. — Времени хватит на все!»

Она думала, что после такого большого перерыва Филипп набросится на нее, как неандерталец. Но если не считать безумного первого раза, когда они оба лихорадочно расстегивали и стягивали друг с друга все, что мешало, а потом он опрокинул ее на еще теплый капот и, подхватив под ягодицы, тут же, без всяких прелюдий, овладел ею — он был на удивление нежен.

Впрочем, и этот первый раз был великолепен — внутри у нее будто фейерверк взорвался.

Потом они поднялись наверх, в его спальню. И тут Филипп удивил ее. Не то чтобы она являлась сторонницей исключительно жесткого и быстрого секса, но ей всегда нравилась его грубоватая властная напористость. А в этот раз он двигался томительно неспешно, порой притормаживал, ласкал ее чуткими пальцами, прочерчивал языком влажные дорожки по коже… Долгое — восхитительно долгое освобождение наступило внезапно. Еще плавая в полузабытьи, не видя и не чувствуя ничего, кроме волн удовольствия, которые, постепенно затихая, пробегали по телу, Бруни подумала, что этой женщине, о которой он рассказывал, надо бы памятник при жизни поставить!

Туман перед глазами постепенно рассеялся, и она повернула голову. Филипп лежал рядом и улыбался — без своей всегдашней иронии, довольной ленивой улыбкой.

Не удержалась, спросила:

— Чего это ты сегодня ласковый такой… непривычно даже, будто и не ты.

— Слушай, сделай милость, если ничего умного сказать не можешь, лучше заткнись! — посоветовал он, притянул ее ближе и вдавил лицом себе в грудь.

Бруни вывернулась, пихнула его в бок — еще чего, рот он ей затыкать будет! — и устроилась удобно, на плече.

Филипп зарылся пятерней ей в волосы, потрепал, как собачонку.

— Устала?

— Вот еще!

Если он думал услышать «Ах, милый, ты меня утомил, хватит!» — так не на ту напал!