Жемчужина дракона - Ната Лакомка

Мышцы так и заиграли под его гладкой кожей — твердые, как железные. Нет, я ни за что не справилась бы с ним, вздумай даже сражаться насмерть.

— Это было нетрудно, — сказала я насмешливо, глядя ему прямо в глаза. Мой взгляд удержал его от очередного безумства, хотя я чувствовала, как он возбужден, и что страсть и ярость переполняют его. — Не пойму только, как тебе удалось дурачить других так долго.

Он пропустил всё мимо ушей и хотел опять меня поцеловать, но я чуть отвернулась, показывая, что не желаю продолжения.

— Я хочу тебя прямо сейчас, — выдохнул он, и голос его звучал глухо, с присвистом. — Я давно хочу тебя.

Я бы не удивилась, мелькни сейчас между его губ раздвоенный змеиный язык.

— Ты так долго ждал, — прошептала я, удерживая его взглядом, — почему же решился теперь?..

— Надоело притворяться, — ответил он, прижимаясь ко мне всем телом и начиная двигаться медленно и ритмично. — Надоело играть, надоело прятаться… Сегодня я чуть не потерял тебя…

Эти змеиные движения и жаркие слова, эта неприкрытая страсть, шум бури и полумрак комнаты — всё опьяняло меня, кружило голову, смущало разум. А может, виной тому было огненное вино — всего глоток, но обожгло даже сердце. Тело моё откликнулось на призыв. Не могло не откликнуться, потому что в этом человеке — или драконе — я видела стихийную силу, возбуждающую опасность, молодость и красоту, но больше всего пьянило ощущение моей власти над ним. Он хотел взять меня, но я не позволила — и он отступил. Повелевать стихией — морской бурей, морской бездной — только от сознания этого можно было сойти с ума, и самой стать дикой, как люди на заре мире, когда всё было просто, и никто не сдерживал желаний сердца.

Усилием воли я обуздала безумие, готовое захватить меня всю, без остатка, и спросила:

— Так что было под змеиным деревцем?..

— Никак не уймешься… Остановись, Жемчужина, пока не поздно…

Моего сознания не сразу достигло, что он назвал меня по имени — Маргарита.

— Получается, моя тайна — тоже не тайна, — прошептала я, положив ладонь ему на щеку. — Тогда зачем нам молчать, если почти все тайны раскрыты?

— Сейчас я не хочу говорить, — признался он, — я хочу тебя.

Он снова набросился на меня с поцелуями — целовал мои глаза, щеки, губы, спустился ниже, припав к шее. Его безумие захватывало меня, его страсть находила отклик и во мне, и это пугало и… вызывало восторг. Я считала, что никогда не посмотрю на мужчину, охваченного страстью, кроме как с брезгливой насмешкой, но здесь и сейчас я не помнила тех испытаний, что мне пришлось пережить. Ответить на любовь дракона — это было все равно, что раскачиваться на качелях над обрывом.

— Моя Жемчужина… — шептал он, дергая шнуровку на моем корсаже и спуская с моих плеч рубашку, — моя Маргарита…

— Подожди! — воскликнула я, еще удерживаясь на краю обрыва, еще оставаясь человеком, хотя животные страсти готовы были вот-вот меня захлестнуть. — Остановись, прошу!

Он замер, до боли сжимая меня в объятиях, а потом свалился рядом, перекатившись на спину, закрыв глаза и простонав сквозь зубы. Грудь его вздымалась и опускалась сильно и порывисто, и я положила ладонь ему на грудь, чтобы опереться и сесть.

— Ты много выпил, — сказала я тихо, приводя в порядок свою одежду. — А я… я никогда не знала мужчину. Если ты и правда меня хочешь, то давай сделаем все не так…

Тристан медленно поднял ресницы. Глаза в звездных искрах смотрели на меня с такой надеждой, что я засмеялась.

— Будем людьми, а не диким зверьем, — я встала и забрала со стола фарфоровый чайник с остатками вина. — Это надо убрать. Как вообще это можно пить? Все равно, что глотать раскаленное олово.

— Маргарита… — позвал он, приподнимаясь.

— Магали, — поправила я его. — Маргарита — это слишком громоздко. Оставим это имя для панегирика в мою честь. Родители звали меня Магали, зови и ты.

Я убрала чайник в стенную нишу, поборов соблазн вылить в море эту огненную воду, а потом села на постель, похлопав ладонью рядом с собой. Тристан поднялся быстро и гибко, я даже не успела уследить за его движением. И вот уже он сидит рядом со мной, и его рука осторожно гладит меня по спине, ложится на плечо.

— Так что было под змеиным деревцем? — повторила я вопрос.

Он ответил не сразу, скользя губами по моей щеке, касаясь мочки уха, щекоча шею горячим дыханием, а потом сказал:

— Жемчужина…

— Магали, — нетерпеливо возразила я. — Не называй Маргаритой, пожалуйста.

— Ты не поняла, — он взял меня двумя пальцами под подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Под амарантом была жемчужина. Жемчужина дракона.

Мы просидели до утра, и если Тристан то и дело сбивался, пытаясь обнимать меня и целовать, я была захвачена его рассказом и могла думать лишь о трагедии, что произошла в Анжере десять лет назад.

— Мать пожертвовала собой, чтобы спасти меня, — говорил Тристан, перебирая мои распущенные волосы, — она была сиротой, дочерью простого учителя из воскресной школы — ни наследства, ни влиятельных родственников. Пела в церковном хоре, когда отец ее увидел и сделал конкубиной, потому что к тому времени был уже женат, и родился Ланчетто. Мать не могла дать мне войско или золото, но она дала другое оружие — драконову жемчужину, чтобы я смог выжить.

— Где же она? Жемчужина? — спросила я, волнуясь.

— Вот здесь, — он взял мою руку и положил себе на грудь. — Она заменяет драконам сердце. Она дарит драконью сущность, а с нею — неуязвимость и силу. Я пользовался ею осторожно. Когда ездил в Анжер, то чаще всего прятал жемчужину в гроте.

— Вот как твои раны затянулись! Когда ты спас меня от стрелы!

— Да, жемчужина излечивает все раны и болезни, — подтвердил он. — Но вместе с неуязвимостью она приносит холод. Когда я дракон, я не могу согреться. Помогают только вино, золото и… ты.

— Я?!

— Ты горячая, как полуденное солнце, — он обнял меня за талию, прижимая к себе, — Рядом с тобой мне никогда не было холодно. А сейчас ты просто испепеляешь меня…

— Хочу узнать всё до конца, — напомнила ему я, и он отпустил меня с тяжелым вздохом,

— Моя мать была очень умной, она прочитала сотни книг, — продолжал Тристан. — Все это — ее библиотека, — он указал на полки. — А я презирал ее. Презирал за то, что она была человеком, что она была любовницей,