Ида Верде, которой нет - Марина Друбецкая

Ида благодарила с нежной снисходительностью, с которой обращаются к милым детям.

— Я поеду прямо в просмотровую залу. Взгляну на рабочие материалы. Ты не возражаешь, дорогой?

Мед капал на скатерть.

Лозинский медлил с ответом.

Неизвестно, что разозлит Иду сильнее: то, что ничего не получилось из апшеронского шторма и всех ее мучений, или застенчивая Зизи.

— Материала слишком много — больше пяти часов. Я попрошу монтажера подобрать для тебя лучшие дубли.

— Сколько сцен придется переснимать?

— Ммм…

— Не надо! Не утруждай себя! Может быть, общие планы и оставим с… — Она хотела сказать «с этой девкой», но сдержала себя. В конце концов, никто не отменял пока блистательную пару Верде — Лозинский.

Он поморщился, обратив внимание на множественное число — «оставим». Она относится к фильму, как к содержимому их общего буфета.

И только один раз Ида сорвалась.

— Надеюсь, ты позаботишься, чтобы я больше никогда ее не видела, — сказала резко, неприятно.

Он кивнул и отошел к балконному парапету, чтобы закурить.

Холодный воздух прорезала извилистая струйка дыма. Лозинский рассмеялся, глядя на нее — вот и он так струится. Как бы не истаять вконец! Голова действительно трещала, а, помимо судьбоносных решений, надо было принимать будничные — выпить стакан коньяку и рухнуть в постель или… он с ненавистью представил прозрачную чашку с зеленым чаем или утренний коктейль из томатного сока с яичным желтком — гадость и то и другое. Все-таки рюмку коньяку — и на студию! Оставаться дома невозможно — здесь правит Ида, и из каждого угла будут трубить ее оговоры и назидания.

— Значит, ты не скучала в Альпах, милая? — повернулся он к жене.

И в это время зазвонил телефонный аппарат.

Лозинский быстро прошел в дом, чмокнув по пути Иду в волосы.

Она положила салфетку на расползающееся по скатерти кофейное пятно — легкая фарфоровая чашка чуть не выскользнула у нее из руки — и задумчиво посмотрела мужу вслед. О нем всегда говорили, что он крепкий режиссер. Может, так и есть?

Звонил Нахимзон — ждал на студии.

Решили выехать вместе.

Перед воротами «Парадиза» Лозинский церемонно помог Иде выйти из авто, поцеловал кончики пальцев, знакомым жестом потер ее ладошку о свою щетину — утренняя порция коньяку помогла, он почувствовал некоторую бодрость, — и они разошлись: он отправился в кабинет, где съемочная группа обычно собиралась на совещания, она — в маленькую залу для рабочих просмотров, где ее уже ждал киномеханик, вызванный по телефонному аппарату. Ида опустилась в бархатное кресло, закинула ногу за ногу и закурила.

Погас свет.

Сначала смотрела внимательно. Среди апшеронских съемок были необыкновенные. И рябь на песке от нижнего края кадра до горизонта. И она, утопающая в песке по колено — измученная, как будто постаревшая (наверное, болезнь уже в ней жила), но, милостивые господа, просто настоящая трагическая актерка — что там ваш Художественный театр!

Ида удовлетворенно хмыкнула.

Она уж несколько лет знала, в чем ее сила — отнюдь не в психологических переживаниях на экране. Она каким-то образом знала тайну непредсказуемого жеста, запоминающегося взгляда, обожала, когда к ней ластится объектив, когда от него идет невидимый ток — и заряжает ее, только что не утягивает внутрь стеклянных лабиринтов, которые выстраивают линзы в металлическом теле кинокамеры. На театре ей было бы совсем не место — зрительная зала лишена интриги.

Она даже не очень узнавала себя на экране — таким негодованием, сарказмом, презрением ее героиня и дышит, и пышет. Все-таки та липкая жара, окутывавшая то равнодушием, то безумием, дала себя знать. Но в результате — очень неплохо, очень неплохо: ее лицо совсем другое, новое. На эпизоде шторма она поджала губы — эдакое свинство! К чему все мучения! И куда, с позволения сказать, смотрел хваленый Гесс? Глупее не придумаешь — весь шторм в браке.

Потом прошли дымчатые эпизоды в замке — почти волшебные, если Лекс не назовет их авангардными и не пустит под нож и в корзину.

И снова холодный, изнемогающий от злости взгляд ее героини.

Иногда Лекс просто ставит ее в тупик — как ему в голову пришло снимать дублершу?! Он что, не видел проявленных материалов? Он не понимает, какое у него кино получается? Или опять начнет бубнить, что ему не нужны дешевые эффекты, их, видите ли, публика недолюбливает.

Пошли павильонные съемки с дублершей.

Ида проглядела несколько сцен с ревнивым пристрастием и расслабилась: так и знала, что девка никуда не годится. Неинтересно. Можно не смотреть! Все равно переснимать.

И, куря одну сигарету за другой, стала следить за другими героями, машинально отмечая удачные ракурсы и планы, пойманные Гессом.

Что ж, неплохо. Те сцены, где нет девки, — ей-богу, недурны. Даже не похоже на Лекса. А Баталов и вовсе хорош — синеглазый, несмотря на черно-белую пленку, белозубый, и смеется так заразительно. Права она была, когда настаивала, чтобы Лекс его взял. Лекс ревновал ее к Баталову. Идиот!

Она усмехнулась.

Раздался шипящий звук, и из коробки громкоговорителя послышался голос киномеханика:

— Госпожа Верде, принесли новые пленки с проявки. Алексей Всеволодович еще не видел. Будете смотреть или подождем?

Она нажала кнопку на маленьком микрофончике, стоявшем на столике подле кресла.

— Буду. Заряжайте!

Кадры все летели и летели, и она уже утомилась, когда что-то странное промелькнуло на экране, заставив ее инстинктивно выпрямить спину.

Лекс подходит к девке. Кричит на нее. Рот раскрывается с каким-то удивительным безобразием. Мелькает улыбающееся лицо Баталова, испуганное — Нахимзона. Чья-то рука влезает в объектив. Толкотня, суета. Руки, ноги, спины, лица. Студия пустеет. Лекс подходит к девке, что-то говорит, гладит ее по лицу и вдруг опрокидывает на стол. Шарит рукой по ее ноге. Роется губами в вырезе корсажа. Задирает юбку.

Ах дрянь! Дрянь, дрянь, дрянь!

Ида сидела в кресле, оцепенев и забыв погасить сигарету, которая жгла ей пальцы. Все ощущения притупились. Осталось только чувство огромной усталости и брезгливости, как будто ее вываляли в грязи. Подташнивало.

Она с трудом разлепила губы и, преодолевая позывы к рвоте, проговорила в микрофон:

— Последнюю пленку с самого начала в замедленном режиме.

И снова пошли невыносимо долгие кадры.

Дублерша подходила к столу, дотрагивалась до стакана с чаем, отходила, снова подходила и снова отходила.

Теперь Ида могла рассмотреть малейшие движения, детали, нюансы мимики. Завиток волос медленно падал на лоб, и на лице девчонки проступало растерянное боязливое выражение — она не знала, можно ли поднять руку и откинуть его назад, и боялась сделать что-то не то. Движения тут же становились скованными. Ведет себя как механическая кукла, у которой есть два жеста и три гримасы.