До того как - Анна Тодд

Член у меня налился и пульсирует. Триш лежит передо мной, широко разведя ноги, и я слышу запах ее влажной вагины. Я уже чувствую, как у нее там внутри туго. Медленно опускаюсь и вхожу. Ее утроба перчаткой обволакивает мой член. Я двигаюсь и двигался бы так, наверное, вечно. Мне уже не хватает Триш, мне уже ее мало. Она лежит подо мной, закатив глаза, и я знаю: долго мне не продержаться. Она обхватывает меня ногами. Кончает и стонет: «…как сильно», впиваясь ногтями мне в плечи, и я долблю ее жестче.

Наконец изливаюсь, жалея, что это – первый и единственный раз, когда мне дозволено наслаждаться ее телом. Триш тяжело дышит мне в плечо, а я лижу ей шею, затем целую туда же.

Скоро мы приходим в себя; локти и колени натерты, мы потные и бурно дышим. Триш сидит на полу, скрестив ноги, а я – на диване, подальше от нее.

– Что, если мы не сможем остановиться? – спрашивает Триш, посмотрев на меня, а потом – на кухонный стол.

Не знаю, что делать, чего хочу я и чего хочет она.

– Придется, – бормочу. – Через месяц мне уезжать.

Триш слышала, что я сказал, – она даже помогала мне купить билеты, – но все равно смотрит так, будто только узнает об отъезде.

Молча кивает. Нас обоих захлестывает чувством вины и облегчения. А еще потери – того, что мы никогда не имели.

Чудесное настоящее…

Кен был моим другом – ближайшим другом, – а я сгорал от страсти к его жене. На беду мне, она была интересной и умной. Она сама понимала, что мы совершаем непростительный поступок, однако никто из нас ничего не мог с этим поделать. Мы стали заложниками неверного выбора. Всякий раз я, потный и запыхавшийся, ложась на ее обнаженное тело, убеждал себя: это не моя вина. Просто так сошлись звезды, сложились обстоятельства.

Еще мальчиком меня убеждали: ни в чем моей вины нет. Отец всегда был прав, даже когда ошибался, и передал эту черту старшему сыну. Я рос избалованным – но не деньгами; проводя время с отцом, я перенимал его наглость. Он никогда не признавал ошибок. Я усвоил, что всегда есть тот, на кого можно все свалить, однако старался быть другим отцом. Лучше, чем мой старик.

Кимберли хвалит меня. Пожалуй, не совсем незаслуженно, но я принимаю комплименты. Впрочем, она может и перцу задать: ругаться умеет не хуже моих однокурсников, выдувших кассету дешевого пива.

– Клади Карину в кроватку, и я тебя жду. – Кимберли целует меня в щеку и слегка шлепает по заднице. Подмигнув, улыбается и убегает в спальню.

Люблю эту женщину.

Карина во сне слегка рыгает, и я глажу ее по спинке. Тут она хватает меня за руку своей крохотной ручонкой.

Никак не верится, что я снова стал папой. Я ведь уже не молод, тут и там на голове у меня пробивается седина.

После смерти Роуз, когда остались мы со Смитом, я и не ждал, что у меня родится еще ребенок. Не думал даже выяснить, что у меня есть взрослые дети. И еще меньше – если учесть, как все началось, – я ждал, что мой двадцатиоднолетний сын станет мне другом. Хардин из моих самых больших неприятностей превратился в самую большую гордость. Я так боялся за его будущее, что устроил на работу в «Вэнс».

Чего я не ожидал, так это что он окажется гением. Глядя на него, бунтаря в детстве, я думал, что он умрет, так и не начав жить. Хардин был паршивым ребенком, причинял бедной матери одну боль. У меня на глазах он из вечно злого и одинокого паренька стал автором бестселлеров и заступником для трудных подростков. Воплотил в себе все, чего я для него хотел. Смит во всем подражает Хардину, разве что татуировки ругает – мальчики постоянно из-за них спорят. Смит находит подкожные рисунки дешевыми и безвкусными, однако Хардин не упускает случая похвастаться каждой новой татушкой. На нем живого места нет.

Смотрю на маленькое чудо в кроватке и, выключая ночник на комоде, мысленно обещаю Карине быть лучшим папой.