Черепаший вальс - Катрин Панколь

— А я однажды мать застукал, когда она трахалась, — поведал Поль. — Клево! Она себя не жалеет, пашет, как марафон бежит. Я не все видел, они потом закрылись в ванной, но потом она мне сказала, что тот чувак на нее пописал!

— Бррр! Гадость какая! — воскликнули хором Гаэтан, Домитиль и Зоэ.

— Она в самом деле дала ему писать на себя? — не поверила Домитиль.

— Ага! И он ей отстегнул сто евро!

— И она тебе сказала? — Зоэ вытаращила глаза.

— Я ж говорю, она от меня ничего не скрывает…

— А он свою мочу выпил? — поинтересовалась Домитиль.

— Не, он и так словил свой кайф, когда писал на нее.

— И она с ним потом встречалась?

— Угу. Но подняла цену! У нее губа не дура!

Зоэ чуть не вырвало; она сжала зубы, сдерживая позыв. Желудок выворачивался наизнанку, как перчатка. Теперь она не сможет пройти мимо мадам Мерсон, не зажав нос.

— А где твой папа был, когда на нее писали? — Домитиль явно интриговала семейная жизнь этой странной пары.

— Отец ходит в свинг-клубы. Предпочитает ходить туда один. Говорит, не любит выгуливать супружницу. Зато они друг с другом ладят. Никогда не грызутся, дурачатся, хохочут!

— Значит, тобой никто не занимается? — спросила Зоэ, не уверенная, что все поняла в его словах.

— Я сам собой занимаюсь. Давай пей, Зоэ, ты совсем не пьешь.

У Зоэ тошнота подступила к горлу. Она показала пустой стакан.

— Ого, гляди-ка, ты не дура выпить! — заметил Поль, наливая ей. — А слабо опрокинуть?

Зоэ в ужасе посмотрела на него. Что за новая фишка — опрокинуть?

— Такие штучки не для девушек, — заявила она, собрав в кулак остатки самоуверенности.

— Смотря для каких!

— Хочешь, я могу опрокинуть, — похвасталась Домитиль.

— Опрокинуть, а потом опрокинуться…

Домитиль повела плечами и идиотски хихикнула.

«О чем они?» — думала Зоэ. Как будто все в курсе какой-то истории, а я понятия не имею. Как будто проболела тему. Никогда больше не приду в этот подвал. Лучше дома сидеть. С «Плоским папой». Ей захотелось уйти. Она нащупала в темноте форму для льда и стала придумывать отговорку, чтобы объяснить свой уход. Ей не хотелось прослыть кретинкой и мокрой курицей.

Именно в этот момент Гаэтан обнял ее за плечи и притянул к себе. Поцеловал ее в макушку, ткнулся носом в лоб.

Она вся обмякла, ослабела, почувствовала, как набухла ее грудь и вытянулись ноги, и со сдавленным смешком счастливой женщины положила голову ему на плечо.

Гортензия все рассказала Гэри.

Она пришла к нему в два часа ночи, вся в крови. Он обронил лишь «Oh! My God!» и впустил ее.

Пока он обрабатывал ей лицо тряпочкой, смоченной перекисью водорода — извини, дорогая, у меня нет ни салфеток, ни ваты, я ведь старый холостяк, — она рассказала, в какую попала ловушку.

— …Только не говори «я же тебя предупреждал», все равно уже поздно, я только заору от ярости, и мне будет еще больнее!

Он промывал ей раны точными, мягкими движениями, миллиметр за миллиметром, а она с благодарностью смотрела на него и мало-помалу успокаивалась.

— А ты все хорошеешь, Гэри.

— Не шевелись!

Она глубоко вздохнула, сдерживая крик: было больно. Он ощупал верхнюю губу.

— Думаешь, я так и останусь изуродованной?

— Нет. Раны поверхностные, неглубокие. Несколько дней будет заметно, потом опухоль спадет и рана зарубцуется.

— С каких пор ты у нас стал врачом?

— Я во Франции ходил на курсы по оказанию первой помощи, если ты помнишь… Мама настояла, чтобы я продолжал заниматься и здесь.

— А я их прогуливала…

— Ну да, я забыл, заботиться о ближнем — не твое призвание.

— Именно! Я забочусь о себе… и это та еще работенка, доказательство налицо!

Она показала на свое лицо и нахмурилась. Улыбаться было больно.

Она сидела на стуле в большой гостиной. Разглядывала пианино, открытые ноты, метроном, карандаш, тетрадку по сольфеджио. Везде валялись открытые книги — на диване, на столе, на подоконнике.

— Надо поговорить с твоей матерью, пусть она мне поможет. Если их не приструнить, они возьмутся за старое. В любом случае к себе я больше ни ногой!

Она жалобно смотрела на него, умоляя ее приютить, и он кивнул — как тут откажешь.

— Можешь остаться… А завтра поговорим с матерью…

— А можно сегодня лечь спать с тобой?

— Гортензия! Это уж слишком…

— Не слишком. Иначе мне будут сниться кошмары.

— Ладно, но только сегодня… И строго на своей половине кровати!

— Договорились. Насиловать тебя, так и быть, не буду!

— Ты прекрасно знаешь, что не о том речь…

— Ладно, ладно!

Он выпрямился. Сосредоточенно осмотрел ее лицо. Еще пару раз провел по нему тряпочкой. Она скривилась от боли.

— Грудь трогать не буду. Сама справишься.

Он протянул ей пузырек с перекисью и тряпочку. Она встала, подошла к зеркалу над камином и обработала остальные раны.

— Завтра придется надевать темные очки и водолазку!

— Скажешь, что на тебя напали хулиганы в метро, только и всего…

— И этой мелкой твари скажу пару ласковых…

— По-моему, она больше в школу не придет…

— Думаешь?

Они легли спать. Гортензия устроилась в одном углу, Гэри — в другом. Она лежала с открытыми глазами и ждала, когда ее накроет сон. Если глаза закрыть, перед ними опять всплывет человек-куб, а она не горела желанием его видеть и вслушивалась в неровное дыхание Гэри… Довольно долго оба настороженно следили друг за другом, а потом Гортензия почувствовала, как на нее легла длинная рука, и услышала голос Гэри:

— Не парься, я здесь.

Она закрыла глаза и сразу уснула.

На следующий день к ним зашла Ширли. Увидев распухшее лицо Гортензии, она вскрикнула.

— Впечатляет… Тебе бы в полицию заявить.

— Не поможет. На них надо нагнать страху.

— Расскажи-ка все с самого начала, — сказала Ширли, взяв Гортензию за руку.

«Первый раз я с ней ласкова…» — подумалось ей.

— Я не назвала твоего имени, Ширли, для тебя и Гэри я придумала другие, зато я упомянула твоего начальника, Захарию Горджака… это его сразу утихомирило! Во всяком случае, после этого он отправился совещаться с остальными карликами.