Полет над разлукой - Анна Берсенева

– Не буду! – засмеялась она. – Стрелять не буду! – Но тут недавнее воспоминание мелькнуло перед нею, и тень пробежала по лицу. – Андрюша… – Аля помедлила мгновенье. – Ты почему меня не спросишь?..

– О чем?

Он взглянул удивленно.

– Ну, об этом… Обо всем, что случилось.

– А! – вспомнил и он. – Когда же я мог тебя спросить, Алечка? Думаешь, мне до этого было?

– Тогда спроси теперь, – потребовала она. – Я не хочу, чтобы…

– А я не хочу спрашивать. – Он прикрыл ей рот едва ощутимым прикосновением пальцев. – Живая – и слава богу.

– При чем тут бог, – пробормотала Аля. – Если бы не ты… Но ты знаешь, я ведь до последней секунды поверить не могла! Я от него совершенно этого не ожидала, да еще пистолет какой-то игрушечный…

– Да, – улыбнулся Андрей, – я тоже ничего понять не успел. Обернулся, вижу – сейчас выстрелит. Он не кавказец случайно? Уж больно горячий.

– Про меня спрашивать не хочешь – тогда ты мне про себя расскажи, – попросила Аля.

– Что же тебе про меня рассказать, любопытная ты Александра?

Андрей приподнялся повыше, и Алина голова снова оказалась у него на груди. Она поцеловала и незаметно лизнула его ключицу; его тело показалось ей соленым, как будто он только что вышел из моря.

– Что хочешь! Я же ничего не знаю, совсем ничего, – сказала она. – Как ты в Барселоне оказался?

– Ох, Сашенька моя, да ведь это долгая история. – Аля вздрогнула, услышав, как Андрей вдруг назвал ее так, но тут же стала прислушиваться к тому, что он скажет дальше. – Хотя, может быть, наоборот – короткая… Я институт в восемьдесят пятом закончил, как раз перестройка начиналась. Двадцать пять лет мне было. Я же до МАРХИ еще в Первом медицинском три года проучился, – пояснил он. – Здесь у нас, на Пироговской. В память родителей хотел, да на душу не легло… Ну вот, окончил архитектурный, потом еще два года работал: к спектаклям оформление делал, реставрировал кое-что – строить-то не давали… В армию по зрению не взяли – значит, могли за границу выпустить. А мне тогда все равно было куда ехать – куда глаза глядят.

– Почему?

Аля даже голову приподняла, чтобы заглянуть в его глаза.

– Да по всему. Ты этого не помнишь, маленькая была, а мне блевать хотелось от всех этих монументальных радостей, – ответил он с неожиданной злостью. – Да и вообще… Не хотелось разумно устраивать свою жизнь!

Андрей замолчал, и Але вдруг показалось, что он думает не об архитектуре…

– Куда же ты уехал? – осторожно спросила она.

– В Рим, – ответил Андрей. – Ребята мои тогда анекдот любили: «Обменяйте меня на мешок канадской пшеницы…» – Он улыбнулся какому-то воспоминанию. – Ну вот, меня на два года и обменяли, – тряхнув головой, продолжал он. – А уже в Риме оказалось, что мы здесь в общем-то все умели. Ну, компьютерные возможности пришлось освоить – этого, конечно, было не сравнить. А все остальное – никто поверить не мог, что меня этому в каком-то московском институте научили. Но я, честно говоря, сначала вообще о работе не думал. Я ведь, знаешь, в Рим ехал, а в голове одна фраза вертелась… – Андрей усмехнулся. – Которую Вячеслав Иванов сказал: «Я приехал в Рим, чтобы в нем жить и умереть»… Ну, умирать мне все-таки не хотелось, несмотря ни на что – и стал я в Риме жить. И так это оказалось хорошо, Саша, так хорошо! – Глаза его сверкнули при этом воспоминании; Аля дышать боялась, следя за его рассказом: сначала он говорил почти нехотя, только подчиняясь ее просьбе, и вдруг загорелся, вспыхнул мгновенно. – Ничто меня в Москве не удерживало: родители умерли, а… В общем, может быть, только Рим мне и был тогда необходим. «Остаток плоти терракоте подвергнуть сини, проколотой Буонаротти и Борромини…» – усмехнулся Андрей.

А она помнила эти стихи! Их когда-то Лева Найман читал на вступительных, она сразу запомнила и спросила, чьи, а Лева сказал: Бродского, только здесь не печатались. Там вначале было про фонтан в ущелье Рима и про подружку Микелину, которая предпочла кормить павлина в имении графа…

– Я помню, – сказала Аля и тут же спохватилась, что Андрей не поймет, о чем она говорит.

Но он понял.

– Помнишь? – обрадовался он. – И про свободу – помнишь? «Она, пока есть в горле влага, не без приюта»… Ну вот, я и приехал через два года в Барселону со свободой в горле.

Аля засмеялась.

– А в Риме мало тебе было свободы?

– Ну, в Риме она же совсем другая… А в Барселоне можно было строить – да меня туда и пригласили строить. Там ведь зданий похожих даже нет, ты заметила? Вот я впервые и почувствовал себя свободным. Не только как человек – этого, ты права, и в Риме хватало, – но больше…

– Не страшно было рядом с Гауди строить? – улыбнулась Аля.

Глаза его без очков казались беспомощными, как у ребенка, но она уже знала обманчивость этой беспомощности… Прежде чем он успел ответить, Аля поняла, что ему ничего не страшно.

– Да нет, ну что ты, – сказал Андрей. – А играть тебе после Коонен не страшно? Наоборот, границы после таких людей – до горизонта.

Он закрыл глаза и замер, как будто прислушиваясь к чему-то. Але показалось, что он думает о Гауди, о своей Барселоне…

– Сашенька, поцелуй меня, – вдруг попросил он таким голосом, что сердце у нее перевернулось и упало в пустоту. – Поцелуй…

Опершись на локоть, она склонилась к его губам, провела по ним кончиком языка – словно в шутку – и тут же, не выдержав шутки, прильнула так сильно, что у самой чуть слезы не брызнули из глаз.

Ее удивило и даже обидело, что Андрей не отвечает на поцелуй – как будто прислушивается к нему, не веря… Каким странным вдруг стало это мгновение! Только что казалось, что ближе быть друг другу невозможно, – и вдруг он вот так замирает, и снова ей кажется, что его унесет сейчас порывом ветра…

Как будто стараясь удержать, Аля продолжала целовать его – в губы, в закрытые глаза, в рассыпающиеся светлые волосы. Когда она коснулась подбородка, Андрей закинул голову назад, и она догадалась, что он просит без слов: еще меня целуй, еще… Она чувствовала, что ей чуть-чуть покалывает губы: наверное, он брился вчерашним утром. А на груди волосы были мягкими, светлыми и темнели ниже, на животе…

– Не обижайся на меня, – по-прежнему с закрытыми глазами шепнул Андрей, когда Аля снова прижалась щекой к его плечу. – Ты чуткая такая, мне так хорошо, сил нет пошевелиться…

Аля вспомнила, как сотрясалось его тело, когда они принадлежали друг другу впервые, как всю ее пожаром охватила его легкость, и незаметно улыбнулась.

– Поспишь? – открыв глаза, вопросительно произнес Андрей. – Что у тебя завтра?

– Репетиция в двенадцать, – впервые вспомнила Аля. – А может, лучше и не засыпать? Смотри, утро уже, а я же сплю как сурок – не проснусь вовремя.

– Я тебя разбужу, – улыбнулся он. – Не бойся, милая, спи.