Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль

— Я сама могу за себя заплатить, — говорю и тянусь за сумочкой, висящей также на спинке.

Он хмыкает:

— Не сомневаюсь.

— И напоследок, — торопливо роняю, — Я бы хотела спросить, что именно вас беспокоит? Ну, в общении с Алисой. Отсутствие близости, невозможность найти компромисс, или же…

— Никакого общения нет, в том-то вся и загвоздка, — с неприятной усмешкой, прерывает меня «пациент».

— Как… Вы совсем не общаетесь с дочерью? — я пожимаю плечами, — В… таком случае я не смогу вам помочь.

— Я изначально ставил под вопрос уровень вашего профессионализма, — качает он головой. Издевается, гад!

— Вы не можете судить об уровне моего профессионализма. Вы меня даже не знаете! — защищаю себя.

— Мне хватило того, что я видел, — берёт он пиджак. Поднимается, снова заставив меня ощущать свой малюсенький рост и свою беззащитность.

— Зачем же тогда, позвольте спросить, — я тоже встаю, поправляю рукав, — Вы обязали меня разбирать ваш исключительный случай?

Слово «исключительный» я говорю преувеличенным тоном, специально. Ибо ничего исключительно тут нет! Есть отец, которому было плевать на то, что где-то у него растёт дочь. Есть дочь, которая, вероятно, понятия не имела о том, кто её настоящий отец. И теперь они вместе. Но порознь. У неё никого не осталось! У него? Я не знаю пока…

Уваров, подняв подбородок, глядит на меня сверху вниз. С его ростом быть выше во всех отношениях просто. И взгляд снисходительный ровно стекает по мне от лица и до самого пола.

— Ну, — пожимает плечом, — Что ещё можно взять с вас в расплату?

Я застываю на месте. Не зная, оскорбиться мне прямо сейчас и уйти. Или спросить у него: «А какие варианты?». Моё самомнение тут же сжимается в маленький гулкий комок. Он ведь только что чуть ли не прямо сказал, что и взять-то с меня больше нечего. Оглядел, сделал вывод. Что я… никакая?

Нет, чисто гипотетически, если бы он предложил расплатиться иначе, я бы, конечно, не стала платить. Более того! Я бы ровно сейчас оскорбилась и плеснула ему в лицо остатки зелёного чая. Но так, прямым текстом… Мол, что с тебя взять?

Ощущаю себя хуже некуда. Старой. Никчёмной. Уродливой. Маленькой. Толстой. Всё сразу! И даже туника от модного бренда. И стильный браслет на руке, не способны спасти положение.

Вероятно, такие, как он, обращают внимание только на юных нимфеток? У которых ноги от ушей, а волосы, как лошадиная грива. Уж если мой Борис соизволил налево пойти, значит, и вправду, я так безобразна и очень стара.

— Всего доброго, — равнодушно бросает Уваров.

В ответ я киваю, молчу. Даже фраза, которую я повторяла, как мантру: «Ты прекрасна, не сомневайся в этом никогда», — теперь кажется просто притворством. Чего не скажешь за деньги? А бесплатно такое в свой адрес я не слышала очень давно.

Глава 33. Борис

Я уже почти перевёз все вещи, в том числе кое-какую мебель, на новое место. Снял студию. Небольшую, поближе к работе. Риелтор сказала, что покупатель нашёлся уже. Так быстро! А главное, вовремя. Маринка как раз подала на развод. Глядишь, деньги на счёт упадут, передумает?

Подъезжаю, паркуюсь. Мой джип здесь, наверное, самый крутой. Ну, хоть где-то я — самый! А вообще, у меня теперь нет лишних денег ему на парковку. Экономить решил. Буду копить, пока «завис в воздухе». По хорошему, мне бы вернуться к Маринке. Просто взять и приехать с вещами. Имею право, в конце-то концов! Но я пока жду. Жду удобного случая. Дам ей время одуматься. Просто хожу иногда…

У подъезда фигурка на лавочке. Дождь перестал. Пока я ехал, хлестал как чумной! И девушка держит открытым зонт. Видно, сидит тут давно? Я со спины узнаю её. Лида?

Обхожу. Точно, Лида! А что она делает здесь? Вид несчастный, промокший. Ноги в ботинках поджаты под лавочку, возле которой противная грязь.

— Как ты узнала мой адрес? — первое, что я решаю спросить.

Она пожимает плечами:

— Следила.

— Следила? — повторяю почти по слогам.

— Ну, — формулирует Лида, — На такси как-то раз за тобой увязалась. И увидела, как ты заходишь сюда.

— Ну, ты даёшь! — говорю, — И зачем?

Она игнорирует этот вопрос. Передёргивает плечами. Похожа сейчас на воробышка. Забавного, мокрого, но до безумия милого.

— Только вот квартиру не знаю, потому и сижу. А у вас тут народ какой-то злобный. Хоть бы кто домофонную дверь открыл.

— И давно тут сидишь? — ощущаю теперь, что она в моей власти.

Пришла извиняться? Конечно! Соскучилась, видимо? И в груди так приятно томится знакомое чувство. Моя. Ты — моя…

— Час примерно, — отвечает Лида. Заправляет за ухо влажную прядь.

Я машу головой удивлённо:

— Ну что ж, проходи! Покажу тебе, где я теперь обитаю.

Даю руку ей, помогая подняться, минуя большую и грязную лужу. Она закрывает свой зонт. В подъезде светло. Затхлый запах. Но лифт в рабочем состоянии. Правда, не чета тому, где я жил…

Наверх едем в молчании. Лида смотрит себе под ноги, кусает губу. Вид у неё виноватый, а я размышляю — простить, или нет?

Мы внутри. В моей новой квартире.

— Дорого стоит? — интересуется Лида.

— Сойдёт, — говорю, — Проходи. Я тебе чаю горячего сделаю. А не то заболеешь.

Лида, разувшись, проходит. Под плащиком свитер и юбочка в тон. И как она умудряется выглядеть так? Ведь что ни одень на неё, будет секси! Вроде и юбка простая, и свитер растянутый. Причёска взъерошена, макияжа ни капли. А чувство такое, что супермодель ожила. Что там супермодель? Клаудиа Шиффер и Синдия Кроуфорд ей и в подмётки не годятся.

«И эту женщину я имел», — сладкая мысль не даёт мне покоя. Ведь она сейчас здесь? Так, зачем?

Я молчу, позволяя ей собраться с мыслями. Пускай сама начинает! Мы уже достаточно ссорились с ней. Сколько можно? Делаю чай, бросив в чашку пакетик, залив кипятком. Ставлю её рядом с Лидой. Себе тоже делаю.

Сев напротив неё, говорю:

— Есть печенье, достать?

Она коротко машет:

— Не надо. Борь! Я хотела сказать кое-что очень важное.

Моё сердце колотится так, что приходится громко шуршать упаковкой от сахара, чтобы его заглушить. Вдруг, услышит?

«Неужели беременна», — теплится мысль. Хотя! Будь это так, это была бы катастрофа. Но отчего-то мне хочется, чтобы она залетела. Сказала: «Я буду рожать. Я хочу этого ребёнка,