Кристалл Авроры - Анна Берсенева

– Вы выступили совершенно правильно, товарищ Гербольд.

В голосе Левертовой слышалось искреннее одобрение. Она вообще была искренней, Гербольд понял это, как только познакомился с нею. Все старые большевики искренни, наверное.

Левертова догнала его у калитки – он вышел на улицу сразу же, как только все закончилось. Остальные еще гомонили на веранде дома Лютце, обсуждая собрание. Он по привычке называл иногда домом Лютце соседский дом, хотя в нем уже три года как поселились супруги Левертовы с сыном, Васиным ровесником, и память о беглом инженере изгладилась совершенно. Вместе с их вселением закончились и театральные экзерсисы – Левертовы предоставляли свой дом только для идейно полезных дел. Например, для общего собрания жителей поселка Сокол, как сегодня.

Гербольд смотрел на Левертову и не понимал, что она говорит. Просто не слышал ее голоса. Собственный голос стоял у него в ушах, перекрывая все, и этим своим голосом он произносил: «Я присоединяюсь к единодушному осуждению гражданина Морозова за настроения, противоречащие идеям социалистического строительства…» Это было похоже на шум крови, который – Ольга рассказывала когда-то – мог свидетельствовать о скачке давления и быть предвестником апоплексического удара.

– Только я не назвала бы взгляды Морозова настроениями. – Голос Левертовой все-таки донесся до него сквозь этот шум. – Он враг, товарищ Гербольд. Настоящий враг. И у него не настроение, а вражеское мировоззрение.

– Вы преувеличиваете, – с трудом ворочая языком, произнес он.

– Нет! – Черные глаза Левертовой сверкнули. Страсть уверенности в своей правоте полыхнула в них. – Вы забыли процесс Промпартии? Всего три года прошло! И ведь вражеское гнездо было как раз в Госплане. Если бы органы более тщательно поработали тогда по Морозову, мы сейчас не имели бы в своей среде скрытого вредителя.

– Морозов не может быть вредителем. – Гербольд слышал, как тихо звучит его голос. – Он давно не работает в Госплане.

– Он вообще не работает, – отчеканила Левертова.

– Он не может никуда устроиться.

– Вот именно. Это о многом говорит, разве не понятно? Морозов живет на иждивении жены.

Дверь дома открылась, и на крыльце появилась Ольга. Пока она шла по травянистой дорожке к калитке, взгляд ее не отрывался от Гербольда. Он думал, что, приблизившись, она плюнет ему в лицо, и лучше бы плюнула, но Морозова прошла мимо него молча, и только ее взгляд сверлил его, кажется, даже тогда, когда он видел уже только ее затылок и уложенные короной косы.

Морозов шел за женой молча и смотрел в землю.

– Его супруга квалифицированный хирург, бесспорно, – проводив их взглядом, сказала Левертова. – Но это неправильно, что она работает в ведущем медицинском учреждении страны. Если бы их обоих своевременно отправили на Соловки или хотя бы просто выслали из Москвы, то Морозов не занимался бы антигосударственной деятельностью и не принимал бы у себя в доме иностранцев, которые непонятно по чьему заданию находятся в СССР и, я уверена, готовят здесь у нас срыв планового строительства.

Левертова привыкла выступать на собраниях – может быть, еще в Швейцарии, где она была в эмиграции вместе с Лениным, – и речь ее, одновременно монотонная и страстная, буквально впивалась в мозг. Каждое слово было вроде бы обычным человеческим словом и соединялось с другими словами правильно с точки зрения грамматических и синтаксических правил, но все вместе ее слова производили впечатление безумия. Наведенного бреда, так это, кажется, называется.

Гербольд молчал.

– Надеюсь, наше собрание будет иметь последствия, – подытожила Левертова. – Протокол я передам в райком. Вы молодец, что выступили.

Как будто он мог не выступить!

Гербольд кивнул соседке, прощаясь, и медленно пошел по улице к своему дому. К концу мая весенняя грязь высохла, но ему казалось, что на его туфли налипает могильная глина.

Тишина в доме тоже стояла могильная. Или ему уже всюду мерещился этот мертвый дух унижения? Какая теперь разница…

Марфа утюжила рубашки ему в командировку, поставив гладильную доску в гостиной.

«Вот кто не меняется ни от чего, ни на йоту. Сколько ей лет?» – подумал Гербольд.

Сознание его цеплялось за неважные и даже бессмысленные вещи. Не все ли равно, сколько лет Марфе? Возможно, она одного с ним возраста, возможно, старше или моложе. Какое это имеет значение?

– Дома? – с трудом шевеля языком, спросил он.

Сил не было даже на то, чтобы уточнить, о ком он спрашивает. К счастью, Марфа не нуждалась в уточнениях.

– Вася в детской, – складывая выглаженную рубашку, ответила она. – Воздушного змея клеит, как в садике учили. Вас ждет, чтобы помогли.

– Из садика давно вы его привели? – машинально спросил он.

– Евдокия Романовна привела. Потом ушла.

– Куда?

Он вздрогнул, хотя голос Марфы звучал с обычной бесстрастностью. Он чувствовал себя выпотрошенным, но нервы его были обнажены.

– Не сказала.

Конечно, вечером Донка могла уйти куда угодно – в театр, или просто встретиться с какой-нибудь приятельницей-актрисой, с которой вместе выступала в концертах; он не следил за ее встречами и тем более им не препятствовал. Но все-таки странно было, что она ушла при том, что завтра утром он уезжает в Берлин, и что не предупредила его о своем уходе.

Он помог Васе склеить змея – для своих пяти лет мальчик приобретал различные навыки быстро – потом в детскую пришла Марфа, чтобы укладывать его, и Гербольд спустился вниз. Вечер был теплый, он вышел на крыльцо и сел на ступеньки.

Был последний день мая, долго было светло, но Донка появилась у калитки уже в полной темноте. Пройдя по дорожке, она остановилась перед мужем. Гербольду показалось, если бы он не сидел на крыльце, мешая ей пройти, то и не остановилась бы.

– Что-то случилось? – спросил он, глядя снизу в ее сливающиеся с темнотой глаза.

– Я слышала ваше собрание. – Она никогда не ходила вокруг да около, органически не могла говорить о постороннем. – Проходила мимо левертовской веранды, когда возвращалась с Васей из садика, увидела, что ты выступаешь…

Она замолчала, будто захлебнулась. Гербольд почувствовал, как поднимается у него в груди что-то неукротимое.

– И?.. – проговорил он. – Что же ты не продолжаешь? Скажи: как ты мог это сделать!

Она молчала. Потом сказала:

– Дай мне пройти.

Гербольд поднялся со ступенек и сделал шаг в сторону. Донка прошла мимо него, поднялась на крыльцо. Ее молчание было убийственным. Закрылась за ней дверь. Гербольд остался один в темноте под звездами.