Ночь печали - Френсис Шервуд

Тем вечером офицеры собрались в палатке Кортеса для того, чтобы обсудить битву. Командир сидел в кресле, а офицеры на земле.

— Который час? — спросил Кортес.

— Без двадцати девять, — ответил Нуньес.

Он так никому и не сказал о том, что Кай ранена. Аду сообщил ему, что Кай подстрелил кто-то из испанцев. Может быть, эта стрела попала в нее случайно, а на самом деле стрелявший целился в тласкальца?

Обмакнув перо в баночку со свежими чернилами, Берналь Диас записал в своей книге: «17 октября 1519 года».

— Мы победили, — сказал Исла.

— Они воюют для того, чтобы заполучить пленников, — вмешался Агильяр. — Пленники нужны им для жертвоприношений, так что у нас с самого начала было преимущество, Исла. Мы-то стреляли на поражение.

— Я думаю, что они забыли о необходимости брать солдат в плен, когда разгорелась битва, — возразил Исла. — По-моему, тут либо сам убьешь, либо тебя убьют.

— Они сражаются за свою страну.

— Франсиско, тебе всегда хочется о чем-нибудь поспорить. Позволю себе напомнить о том, что это страна короля Карла, страна, принадлежащая Испании, и, возможно, если король Карл был провозглашен императором Священной Римской империи, эта страна уже стала ее частью, — сказал Кортес. — Кроме того, мы воюем за нашу страну. Они бунтари.

— И как я только мог забыть? — проворчал Франсиско.

— Не забывай об этом.

— Мы не считали потери среди семпоальцев и ксокотланцев, сражавшихся вместе с нами, — заметил отец Ольмедо. — Среди них много убитых и раненых.

— Аду, негр, прекрасно проявил себя на поле боя, — добавил Нуньес.

Аду считал, что Кай кто-то специально выстрелил в ногу, так как по ране было видно, что в Кай целились.

— Ты прав, — согласился Кортес. — Он сражался лучше всех. Нужно его отметить. Давайте наградим его. Схожу за ним.

Ботелло, Малинцин и Аду оказывали раненым посильную помощь. Семпоальцы и ксокотланцы дорого заплатили за свой военный союз с Кортесом. Сейчас они вытапливали жир из тел мертвых тласкальцев, чтобы мазать им раны. Малинцин готовила припарки из мака и лимонника и отвары из листьев магеи. На покалеченные руки и ноги накладывали шины из узкой древесины и повязки из чистых тряпок. Лапа Ягуара, мясник, должен был помогать при ампутациях. Для этого ему выдали острый топор.

— Аду! — позвал Кортес, проходя мимо раненых. Аду не увидел командира. — Не бойся. Я хочу поговорить с тобой в моем шатре.

Аду взглянул на Малинцин, а затем на Ботелло. Те пожали плечами.

Ну вот, сейчас это произойдет. Он так и знал. Аду почувствовал, как у него задрожали, подкашиваясь, ноги. Его повесят? А может быть, удастся отделаться поркой? Аду в панике оглянулся, пытаясь понять, не удастся ли ему сбежать. Он стоял на поле, усеянном мертвыми и умирающими индейцами, многих из которых он, несомненно, убил сам. Ему некуда было идти, он ничего не мог поделать, и в действительности он не принял ничью сторону. Аду был здесь ни к месту, и, если бы он убежал, все бы о нем забыли. Но он последовал за Кортесом в его большой шатер, и при этом никто не направлял меч в его сердце и не приставлял к его голове мушкет. На нем не было рубашки и, конечно же, обуви, как всегда. Даже меча у него не было, так как этот меч ему не принадлежал. Покорно, как и подобает рабу, Аду шел навстречу своей судьбе. В конце концов, Жрица Смерти назначала встречу каждому рано или поздно. Так не следует ли ему приветствовать смерть как доброго друга?

В палатку Кортеса не вползали на четвереньках. В этом высоком шатре могло стоять в полный рост множество людей. Рядом находился навес, развевались флаги, и эта палатка казалась настоящей штаб-квартирой. Аду видел нечто подобное, когда его продавали на рынке рабов на Кубе: похожие матерчатые дома с коврами на полу, где на серебряных подносах подавали сладости и сироп, музыканты пели и играли, а вокруг стояли люди в кандалах, которых покупали и продавали.