Письмо Софьи - Александра Девиль

– Я всегда говорил, что давать холопам образование – сущая глупость, – нахмурился Заборский. – Ведь, начитавшись, любая безродная шваль начинает мнить о себе до небес.

– Нет, ты не прав, Осип, – возразил Ружич. – Сейчас нельзя рассуждать, как в старые времена. Ценность человека определяется его личными достоинствами.

– Ай, перестань, – махнул рукой Заборский. – Это все фармазонство:^[2] эгалите, фратерните, общественный договор… Нет, приятель, я не сторонник того, чтобы всякая мужичка имела право задирать нос перед благородным человеком, дворянином. А кстати, Ружич, что собой представляет этот твой знакомец Горецкий? Держится гордецом, а решил жениться на холопском отродье. Или, может, он не знает правды о ее происхождении?

– Это вряд ли! – заявил Цинбалов. – У нас во всей округе и в городе известно, кто такая Софья Маврина. Барин Ниловский, ее отец, думал, наверное, что тайну удастся сохранить, но ведь слухами земля полнится. Конечно, в глаза ей этого никто не говорит, разве что намеками, но за спиной шепчутся. Слыхал я даже, что иные дворовые девки называют ее между собой «панянка-байстрючка». Словом, ни для кого не секрет ее происхождение. Так что и Горецкому наверняка все известно.

– Тогда тем более непонятно его рвение поскорее на ней жениться. – Заборский вопросительно посмотрел на Ружича. – Неужели твой знакомец так влюбчив, что решил пренебречь и законами хорошего общества, и материальными выгодами?

– Пожалуй, Горецкому всегда была свойственна чувствительность и этакая романическая восторженность, – заметил Ружич.

– Тогда понятно, почему он ушел в отставку, – с насмешливым видом кивнул Заборский. – Обычно барчуки его склада бывают мечтательными неженками, непригодными к военной службе.

– Ну, о Горецком я бы так не сказал, – возразил Ружич. – Он ушел в отставку из-за семейных обстоятельств, после смерти отца и болезни матери. Но трусом и неженкой его нельзя назвать.

– Да? И что же, он храбр? – заинтересовался Заборский. – Храбр в бою или только на амурном фронте?

– Он, безусловно, храбрый человек, но… – Ружич немного задумался. – Как бы точнее сказать… Его храбрость имеет своеобразный оттенок. Он мог рисковать жизнью в бою, броситься в атаку в первых рядах бойцов, не кланяясь пулям, но… но когда дело доходило до поединка с противником лицом к лицу – тут Горецкий почему-то сникал. Однажды он признался мне, что ему легче сразиться с толпой врагов, чем с отдельным человеком, потому что толпа безлика, а стреляться или рубиться с тем, кто смотрит тебе в глаза, он не может без содрогания. Уж не знаю, с чем это связано, с излишней чувствительностью или с каким-то тяжелым воспоминанием детства, но именно так у него и было. Потому-то Горецкий и перешел в артиллерию: ведь там он мог стрелять в толпу и не видеть лица отдельного человека.

– А по-моему, твой Горецкий немного не в себе. – Заборский покрутил пальцем у виска. – Потому-то и невесту себе такую выбрал. Да еще и жениться на ней спешит, не хочет дождаться, когда кончатся беспокойные времена.

– Беспокойные времена еще не начались, – вздохнул Ружич. – Однако они уже у порога…

– Но пока у нас еще есть время отдохнуть и поразвлечься, не будем его терять! – провозгласил Цинбалов, вскакивая на козлы. – Вперед, друзья, я уже слышу, как трубят охотничьи рога!

– У тебя в ушах всегда что-нибудь трубит и звенит, – усмехнулся Ружич, усаживаясь в коляску.

Цинбалов с бравым видом присвистнул, взмахнул поводьями, и лошади резво понеслись по проселочной дороге.