Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Окончательно развиделось, и сквозь облака даже временами проглядывало усталое, как его лошадь, блёклое солнце. Но он всё пришпоривал, понукал едва живое животное, с боков опадала розовая пена.

— Господи, пожалуйста, помоги! — шептал Владимир, точно в горячке. — Не дай мне опоздать! И я больше ни о чём и никогда тебя не попрошу…

Священник дочитал отрывок из Евангелия и следующие за ним молитвы, тяжело ступая, взошёл в алтарь и вынес потемневшие от времени медные венцы.

— Венчается раб Божий Парфен рабе Божией Софье во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — трижды возгласил батюшка и протянул Парфену расположенный на венце образ Спасителя.

Тот поцеловал образок, и венец возложили ему на голову.

— Венчается раба Божья Софья…

Соня зажмурилась, глотая слёзы.

* * *

Владимир галопом подлетел к бревенчатой приземистой церквушке, на ходу соскочил с коня и ворвался внутрь.

У алтаря, низко опустив голову, стояла Соня, с ней рядом рослый мужик, перед ними — невысокий седой священник с венцом в руках.

— Венчается раба Божья Софья рабу Божию Парфену…

— Стойте! — закричал граф бешено. — Остановитесь!

Священник вздрогнул, едва не выронив венец, а остальные заозирались.

Владимир подбежал к стоя́щим, схватил Соню, глядевшую на него точно на привидение, и прижал к себе. Парфён, сжав кулаки, шагнул следом:

— Оставьте, барин! Нас уж повенчали!

— Я успел? — спросил Владимир у Сони.

Та медленно, будто в полусне, кивнула и спрятала лицо у него на груди.

— Я тебя никому не отдам! — Владимир обнял её, целуя залитое слезами лицо.

И тут Парфён бросился на него.

Сцепившись, они покатились по дощатому полу, Соня сдавленно ахнула. Накопившееся напряжение выплеснулось в такую бешеную ярость, что у Владимира потемнело в глазах. Он, рыча, наносил удары, не чувствуя боли и не видя ничего вокруг.

Когда их растащили, оба были изрядно потрепаны. У Владимира оказалась разбита губа, на скуле наливался синяк, а у Парфёна из носа текла кровь.

— Вон отсюда, охальники! — закричал батюшка и замахнулся на расхристанных драчунов. — Буйство непотребное в Божьем храме учинили! Покарает вас Господь за кощунство!

Мужик, что вёз Соню, и дюжий алтарник[2], выбежавший на шум из пономарки[3], в тычки выволокли Парфёна из храма, Владимир, прижимая к себе полубесчувственную Соню, вышел сам.

* * *

[2] Помощник священника в алтаре.

[3] Пономарка — служебное помещение в храме, где хранится церковная утварь и могут находиться алтарники.

* * *

Графиня Тормасова сидела в кабинете, бездумно глядя на серевшие за окном сумерки. Теперь она часто так сидела, погружаясь в неясные, полузабытые воспоминания. С тех пор как сбежали дочери, забот не осталось. Хозяйственные дела не занимали её, а других не было.

В Петербург Евдокия Фёдоровна не выезжала и у себя не принимала, проводя дни в кабинете. Духовную давно составила, а прочие заботы на пороге вечности казались столь пустяшными, что не стоили внимания.

Нет, сперва она предприняла попытку найти князя и сбежавших дочерей, даже сгоряча обратилась к одному влиятельному при дворе господину, знакомцу покойного мужа. Тот обещал помочь ей встретиться с государыней или хотя бы с герцогом Курляндским. Одно время на слуху была история, как императрица отправила на каторгу не в меру ретивого жениха, что умыкнул девицу без родительского согласия и тайком на ней повенчался.

Но потом ровно глаза открылись: разразится скандал, от её дочерей отвернётся всё общество, и даже если удастся расторгнуть брак с князем, шансов на хорошую партию у них уже не будет.

Как-то раз, когда она деятельно строила планы преследования, Пётр Матвеевич, выслушав её, тяжко вздохнул:

— Коли вы хотите отомстить и отравить жизнь девочкам, вы поступаете верно, а если желаете добра — нет. Теперь уж неважно, кто прав, кто виноват. Всё случилось, как Господь попустил. И ежели станете добиваться огласки, ничего, кроме тягот, детям своим не принесёте. Подумайте о том…

И Евдокия Фёдоровна поняла, что он прав.

В доме было тихо. Теперь всегда было тихо. Слуги старались не попадаться ей на глаза и передвигались, кажется, на цыпочках. Либерцев, постаревший за последние месяцы лет на десять, тоже не докучал. Чувствовал, что ей не хочется ни видеть его, ни разговаривать.

Тем более странным показался внезапно раздавшийся в коридоре шум.

— Пошёл вон, холоп! — рявкнул поблизости смутно знакомый голос, и дверь в кабинет распахнулась, с грохотом ударившись о стену.

Евдокия Фёдоровна в изумлении уставилась на графа Вяземского, что, отшвырнув в сторону лакея, быстрыми шагами ворвался в комнату и остановился посередине.

— Сударыня! — Голос молодого человека дрожал от сдерживаемого бешенства. — Хочу поставить вас в известность: я забрал Соню. Она будет жить у меня. Можете, ежели пожелаете, обвинить меня в краже вашего имущества. Вот деньги на тот случай, коли вы одумаетесь и решите всё же продать мне её, на них можно купить небольшую деревеньку.

Он швырнул на бюро звякнувший кошель и шагнул к двери. На мгновение задержался у порога, бросил на ошеломлённую Тормасову исполненный ярости взгляд и добавил:

— Но если вы объявите её беглой, я вас убью!

И вышел вон.

Глава 2. Ведьма

Вязкая чернота засасывала, словно зловонное болото. Была она осязаемой, липкой, холодной. Не давала дышать. Она скрывала в себе нечто отвратительное, скользкое, и это «нечто» кружилось вокруг, неуловимо касалось шеи и спины, взвизгивало и хохотало пьяной кабацкой девкой. Волосы на затылке поднимались дыбом, словно от чьего-то леденящего дыхания.

Он шёл. Спотыкался. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. Вдоль позвоночника тёк пот, подошвы уходили в студенистое и мягкое, как кисель, но он даже не мог увидеть, что там под ногами, лишь слышал противные чавкающие звуки, с которыми студень выпускал наружу его ступни.

Он не знал, куда идёт. Он не видел даже собственного тела, и иногда начинало казаться, что его просто нет. Что он сам — та же вязкая зловонная чернота.

Он знал, что останавливаться нельзя — тогда то жуткое, что дышало в спину, поглотит его целиком, не оставив даже души. Ноги уходили в студень всё глубже, а от ступней поднимался холод, он чувствовал, как стынет в ногах кровь, и знал: когда лёд дойдёт до сердца, чернота растворит его, и он станет её частью, как то, хохочущее, что с визгом шныряло вокруг.

* * *

По заснеженным зимним дорогам до Твери добирались едва ли не месяц. Лошадей не меняли, останавливались