Измена. Предателей не прощают - Полина Измайлова

Так же он и со мной сделает? Просто — “уберет”?

Людей наймет, чтобы от меня избавились? Или несчастный случай подстроит? В психушку запихнет? Может, он сейчас попробует выставить меня истеричкой, до нервного срыва доведет, а там уже рукой подать до вызова санитаров?

“Лика, приди в себя!” — хочется мне заорать, отхлестать себя пощечинами, чтобы выбраться из маленького домика, куда я мысленно спряталась, свернувшись комочком, скуля от боли, осознавая крах своего брака. Своей жизни.

Надо взять себя в руки. Надо бороться — уже не за семью, а за выживание.

С волками жить — по-волчьи выть. Так ведь говорят.

Выходит, собственный муж стал врагом? Хищником?

“После я подумаю, что с тобой делать”.

После выборов. После я буду не нужна. Тогда, когда он заберется на вожделенный пьедестал, он от меня избавится. До выборов есть время. До этого момента я точно буду жива, он со мной ничего не сделает, наоборот, захочет, чтобы мы изображали счастливую семью. Идеальная картинка всегда была важна для моего мужа. А если я не дам ее, может, он избавится от меня раньше?

— Лика… — снова зовет, а я застыла, вскидываю на него взгляд раненого оленя.

Морщится. Наверное, другой реакции ожидал. Конечно, ему же не нужно думать о моих чувствах, он ведь разлюбил, он равнодушен, поэтому ему так просто, тогда как я умираю.

— Ты же понимаешь, что дети ничего не должны знать? — напоминает.

— Предлагаешь играть перед ними спектакль? Зачем?

— Не задавай глупых вопросов, — цедит, в глазах начинают сверкать злые искры.

— Я поняла, Кирилл. Мне нужно сыграть идеальную жену и мать. И тогда ты меня не тронешь.

— Что?

— Не тронешь. Ничего со мной не сделаешь. Ты же сам сказал, что подумаешь, что со мной сделать, — проговариваю ледяными губами, в глубине души надеясь, что он скажет: “Да о чем ты вообще? Ты не так поняла. Я ничего такого не имел в виду”.

Но Кирилл вместо ответа подхватывает меня под локоть и тащит в дом. Быстро перебираю ногами, кажется, что я неспособна идти, только на буксире.

Как же хочется лечь, свернуться клубочком, забраться под одеяло и спать, спать, а потом проснуться, а там вчерашнее утро, муж, с которым я нежилась в постели.

Так уже не будет никогда.

Никогда — какое страшное слово. Нас уже нет и не будет никогда.

Но еще страшнее — умереть, быть убитой руками мужа.

Не могу, мне тошно!

Не могу перемолоть в себе одновременно страх за свою жизнь и осознание измены!

Но мне никто и не дает. Меня тащат, как куклу на шарнирах.

Кукловод дергает за ниточки и с монолитным спокойствием командует:

“Играй в идеальную жену”.

Входим в дом, в свое убежище, туда, где должно стать лучше. Но не становится. Меня ведет в сторону, Кирилл прижимает меня к боку, слегка встряхивает.

Когда нам навстречу выскакивает домработница Галина, которая работает у нас уже десять лет, заставляет стоять ровно.

— Добрый вечер, Галина, Станислава где? Максима тоже зовите.

— Она в своей комнате.

— Позовите. А потом накрывайте в столовой ужин.

Домработница, кивнув, спешит выполнять поручения, а Кирилл отстраняется и смотрит так, словно благодарности ждет за то, что выиграл мне время и еще вдобавок выполнял мои женские обязанности.

Интересно, Кристина всё переделает в моем доме, когда будет здесь жить?

— Ты приведешь ее в этот дом? — почему-то вырывается из меня вопрос, который лежит на поверхности и витает в воздухе.

Когда разводятся, делят имущество и недвижимость. Но в моем случае, может, не придется ничего делить. Если меня не будет. Совсем не будет. И эта тварь займет мое место.

— Лика… — муж снова пренебрежительно морщится, а меня злость берет.

А как он хотел? Чтобы мы вообще это не обсуждали? Чтобы я ничего не спрашивала? Серьезно? Почему мужчины накосячат, а потом хотят по-быстренькому смести мусор под ковер и сделать вид, что так и надо было?

Хотят, чтобы им было удобно.

Чтобы надоевшая жена молчала, принимала измену молча, не отсвечивала.

Чтобы просто смирилась, да еще и вела себя как прежде.

Разве так бывает?

Он был вел себя спокойно на моем месте?

Голос сына отвлекает меня от раздумий. Звенит на весь холл.

— Мам, пап, у меня катка! Можно я в комнате поем? — с лестница кубарем летит, несется наш подросток, весь, как обычно, в своих привычных делах, которые по умолчанию важнее “скучных” взрослых.

Конечно, он не жаждет провести время за чинным семейным ужином. У него свои дела. А меня такая вдруг нежность охватывает к сыночку. Сложно принять, что он повзрослел и отдалился. Понимаю разумом, что это естественно. Все подростки такие. Но именно в эту минуту мне так хочется получить поддержку от своих детей.

Мне просто нужен якорь, чтобы зацепиться за него и найти опору в чем-то родном и привычном.

— Тебе непонятно сказано? — давит интонацией Кирилл, обращаясь к нашему сыну. — Имей совесть хоть иногда общаться с родителями.

— Я общаюсь! Но у меня ивент, он раз в пять месяцев проводится, я заявку заранее подавал!

— Да пусть он идет, — Стася появляется со стороны террасы, показывает брату язык, — будет всё равно в телефоне сидеть и дергаться.

У нее у самой телефон в руках, так что это замечание относится и к ней тоже.

— Максим, имей совесть, — не церемонится Кирилл, властно говорит с сыном, — ужинаешь, а потом хоть обыграйся.

— Ну па-а-ап…

— Без “па”!

— Хорошо! — психует и топает громко в сторону комнаты.

Я вздыхаю. Не люблю, когда они ругаются. Но эгоистично хочу, чтобы дети присутствовали на ужине. Так будет спокойнее.

— Сказала бы, что вы слишком хмурые, — шутит Стася, пытаясь разрядить обстановку, — но не буду. Вы же с похорон. Как ты, мам?

— Я нормально, пойду умоюсь и переоденусь.

— Не задерживайся, — несется мне в спину, этот приказ звучит на фоне звона тарелок. Галина уже накрывает на стол, так что и правда надо поторопиться.

Я провожу в своей комнате не более десяти минут. Умываюсь. Переодеваюсь. Обновляю макияж. Спускаюсь по лестнице, слыша в столовой голоса Стаси и Кирилла. Кажется, наш сын до сих пор не спустился, они там одни.

Не знаю, почему я вдруг останавливаюсь за поворотом, где остаюсь незамеченной.

Я ничуть не хотела подслушивать, просто меня заставляет замереть на