Небом дан - Юлия Резник

– Пойду, проверю Ромку.

Выхожу из кухни под барабанную дробь колотящегося в горле сердца. Ромка, кое-как накарябав уроки, уснул с телефоном в руках. Хорошо, что завтра в школу. Может, встанет пораньше, а не в последнюю минуту, как обычно. Ромка… Сынок. Сколько я всего пережила, прежде чем он родился! Провожу пальцами по его мягким волосам. Наклоняюсь ниже и замираю, уткнувшись носом в темную макушку. Теперь-то я понимаю, что Бог не давал нам детей с Анатолием из-за его грехов. Но тогда, семь лет назад, меня не покидала уверенность, что это я какая-то не такая. И чтобы стать «такой», я держала посты, молилась, и била поклоны… Я плакала и впадала в отчаяние. А потом каялась в нем на исповеди. Каждый раз… каждый раз! И так продолжалось три… нет – четыре года. Пока я случайно не узнала от свекрови, что Анатолий бесплоден.

Закрываю глаза и, как сейчас, вижу перед собой тот давний разговор.

– К-как? Почему же он ничего не сказал мне?

– А он ничего о своем бесплодии не знает. – Свекровь улыбается, будто в этом есть что-то веселое, и начинает оттирать от грязи брошенную в раковину картошку. У меня же земля уходит из-под ног. И кухня перед глазами пускается в пляс.

– Как такое возможно?

– А зачем ему сообщать? Ты же знаешь, как непросто с этими мужчинами? Еще не хватало, чтобы у него комплексы развились! Ты ведь этого не хочешь?

– Нет, конечно!

– Вот и помалкивай. Я тебе это всё рассказала не для того, чтобы ты Анталию передала.

– Но как же? – я сглатываю, откладываю от греха подальше нож, ведь руки так дрожат, что можно запросто оттяпать себе полпальца. – Пока он не знает о своей проблеме, мы не сможем ее решить…

Я собираю в кулак все свои силы, чтобы не выглядеть истеричкой в глазах свекрови. Но опыта в таких играх мне явно недостает. Губы дрожат, руки трясутся… И возмущение без всякого труда вытесняет во мне смирение, смирение, которое я копила не один год.

– А как, позволь, ты это собралась решать?

Мне двадцать три. Я понятия не имею. Знаю только, что наверняка существуют какие-то способы. И что у меня на подходе истерика.

– Наверное, от этого есть лечение.

– Нет. Неужели ты думаешь, я не поинтересовалась?

– Тогда можно попробовать провести ЭКО или, на худой конец, усыновить кого-то…

– Забудь. Бесовская процедура! А детки с божьего благословления на свет родиться должны, – свекровь деловито выкладывает картошку в кастрюлю. – Что же касается усыновления… Ты, наверное, помнишь Лидию Васильевну? Щупленькая такая, обычно у Семистрельной стоит?

– Д-да… Конечно.

– Так вот усыновила она в свое время паренька. Не послушалась, хотя ей говорили, мол, Лидка, ну куда ты лезешь, мало ли кто у него родители. И что?

– Что? – всхлипываю я на грани истерики.

– Вырос наркоман. Все из дома тащит. Мать лупит. А уж сколько она в него сил вложила! И на английский таскала его, и на шахматы. Спаси и сохрани. – Крестится.

Была бы я тогда посмелее, постарше, так непременно нашла бы что возразить. Сказала бы, что такие истории происходят повсеместно и с родными детьми. Но в тот момент я промолчала. А может, свекровь нарочно не дала мне высказаться. И продолжила гнуть свое, смерив меня колючим, пробирающим до костей взглядом:

– К тому же грех брать чужих детей, когда ты можешь своего выносить.

– Чтобы кого-то выносить, нужно этого кого-то сначала зачать, – смеюсь сквозь слезы.

– Есть у меня некоторые мысли на этот счет…

– Мысли? Какие такие мысли?!

Свекровь ставит картошку на газ. Наклоняется ко мне и шипит, задевая губами ухо:

– Анатолий к зачатию неспособен, а чужие гены нам в семье ни к чему, так?

Я киваю, сбитая с толку, ничего не понимающая. На глазах слезы…

– Конечно.

– Тогда остается лишь один вариант. Других нет.

– Какой же?

– Савва.

– Ч-что?

– Савва все сделает. Он грубиян, конечно, и распутник жуткий, но чего не стерпишь ради благого дела.

– Вы что, совсем спятили?!

Даже сейчас, по прошествии лет, я горжусь тем, что мне хватило сил и смелости противостоять давлению свекрови и свекра… Прежде чем все-таки им уступить.

Целую Ромку, веду носом и… ловлю на себе тяжелый взгляд Саввы. Ноги наливаются чугуном. Понятно, что отсидеться здесь не получится. Непонятно, где найти в себе силы выйти к нему опять. Плетусь, как на заклание. Мимо, задевая телом тело.

– Тебе идет… – сипит он за спиной.

– Что именно?

– Быть мамой.

Мои губы дрожат. В тишине прохожу в кухню. На столе – давно остывший чай. Я вцепляюсь руками в столешницу и задаю вопрос, который мне давно не дает покоя.

– Почему ты согласился?

– Потому что ты попросила.

– А если бы я тебя попросила…

– Что, с девятого этажа прыгнуть? – смеется невесело. – Я бы и это сделал. Но, заметь, твое предложение было гораздо более заманчивым. Ты не представляешь даже, насколько.

– Твоя мать предупреждала, что ты развратник.

– С тобой все было иначе.

– Ну, да. – Недоверчиво усмехаюсь, хотя, если вспомнить ту ночь… Нет, лучше не надо. – Чего ты хочешь теперь? Сразу скажу, что я женщина самостоятельная. Нянька мне не нужна. Я со всем справлюсь… Почему ты так на меня смотришь? Я кажусь тебе смешной?

– Ни в коем случае.

– Тогда ты мне не веришь?

– В том, что ты со всем справишься? Может быть. Я только не пойму, зачем тебе это делать. – Савва оборачивается и снова обхватывает мой подбородок рукой. – Я ведь сказал, что буду рядом.

– А я сказала, что мне это не нужно! Я хочу поскорее забыть все, что случилось! А ты…

– Что я?

– Будешь мне постоянно напоминать о вашей мерзкой семейке, вот что!

Савва сжимает челюсти и, глядя мне в глаза, делает несколько глубоких вдохов. Если честно, я даже завидую его самообладанию. Тому, как он лихо, в общем-то, справляется со своим бешеным темпераментом.

– Напомню, что я уже очень давно к этой мерзкой семейке не имею никакого отношения. И