А в чаше – яд - Надежда Салтанова

да деревянные полированные дощечки. Нина поправила прислоненную к стене мраморную плитку, прикрытую вощеной тряпицей. Сикофант заглянул и в корзину за столом — там были сложены медные меры, крючки и лопатки, веревки, чистая холстина, сложенная вчетверо. Маленькая печь подмигивала красными потухающими углями. Рядом поблескивали глазурными боками глиняные горшки. Свет закатного солнца проникал через открытую дверь и вспыхивал на склянках. Пряные запахи все еще кружили в небольшой комнатке.

Никон кашлянул, многозначительно посмотрел на кувшин вина, что стоял поодаль. Нина молча взяла с верхней полки глиняную чашу, налила сикофанту тягучий ароматный напиток. Хотела было развести водой, но гость покачал головой. Пока он пил, Нина молчала, глядя в сторону.

Наконец сикофант отставил чашу, проронил:

– Ну, рассказывай, что узнала. Где шастала? Какие бабьи сплетни собрала?

Нина вздохнула.

– Что же ты так со мной разговариваешь, почтенный Никон, как с гулящей какой? – медленно и спокойно начала она. – Я женщина уважаемая в городе, законы блюду, никто обо мне плохого слова не скажет. С чего это ты вдруг оскорблять меня решил? Что узнала – расскажу, но и ты уж сделай одолжение, не позорь ни меня, ни себя таким обращением.

Никон нахмурился:

– Рассказывай уже, не толки воду в ступице. Ох уж мне ваши бабьи кривотолки…

Нина вкратце поведала про поход к кузнецу и про шелковую тунику, что глазастый подмастерье разглядел.

– Узор-то редкий, богатый, – тихо добавила Нина в конце рассказа.

Никон в задумчивости помолчал. Потом фыркнул:

– Еще не хватало мне про тряпки шелковые с тобой беседовать. Вот уж бабы, все об одном только и мыслите. Толку-то от твоей аптеки, если одни тряпки и притирания в голове?!

– Ой, ты, почтенный, опять ту же дуду завел. На-ка вот лучше, я корзинку собрала. У тебя ж двое детей-то? Вот я им рогаликов из пекарни Феодора припасла, – Нина начала выкладывать подношение из корзинки, показывая. – А для жены твоей вот притирания с лавандой и медом. От них кожа прямо светится, у меня даже из дворца такое заказывают. А тебе вот вина кипрского да бутыль отвара от головной боли.

Никон смутился, нахмурился.

– Откуда узнала про головную боль?

– Да я, уважаемый Никон, не вчера аптекарствовать-то начала, вижу по лицу да по поведению людей, что им жить мешает. Ну да ты попробуй, не поможет – другое снадобье приготовлю. Главное, все сразу не выпивай, по полчаши на четверть секстария перед сном да поутру, но после трапезы непременно, – сыпала словами Нина, укладывая в корзинку все заново.

– Погоди, что ты там про дворец-то сказала? Кто к тебе присылает?

– Кто присылает, сказать не могу, да только раз попробовали и вот заказывают. Ты не думай – твоей жене понравится.

Никон фыркнул, но сказал примирительно:

– Да что мне-то до того, понравится или нет. Раз богачи заказывают, значит, и ей сгодится.

Нина внимательно посмотрела на него.

– Жена тебе не по нраву? Пусть ко мне зайдет – я на нее посмотрю, поговорим, может, ей тоже какое средство подберем. В семье-то когда мир, то и детям хорошо, и родителям благостно.

– Не в свою крынку нос суешь, аптекарша, – огрызнулся Никон, вставая.

– Не в свою, не в свою, верно, – покивала Нина. – Не сердись, уважаемый, возьми корзинку-то. Я завтра на базар схожу, с торговцами тканями поговорю, вдруг припомнит кто, где такой узор видели. Они-то на ткани и узоры глазастые и памятливые. А потом к лекарям, может, схожу, глядишь, они вспомнят, кто про яд спрашивал. К аптекарю Гидисмани сама не пойду – мне он ничего не скажет, а вот жена его ко мне обещалась зайти на днях. Глядишь, и у нее что вызнаю. А ты говоришь, бабьи сплетни! Ты ступай домой, почтенный, жди от меня весточки. А то сам заходи, если что-то срочно понадобится…

Гость поджал губы, кивнул и, сердито отдернув занавеску, вышел.

Нина медленно выдохнула. Аж в пот бросило, пока убалтывала сикофанта. Вот уж и правда, лаской да подношением можно много чего решить в большом городе. Надо и правда с женой его повидаться, что-то у них неладно.

Нина вздыхала, закрывая аптеку. Ох, непросто женщине одной, без поддержки, без заботы. И некому ее защитить. Работы Нина никогда не боялась. Но всегда рядом родные были, батюшка, Дóра, Анастáс. Да вот не осталось никого… Нина опустилась на колени перед иконой, молитва смешивалась с воспоминаниями, щедро приправленными слезами.

Глава 3

Снадобье для облегчения головной боли

Цветки матрикарии сушеные, горсть размером с милиарисий 22 , и вдвое меньше душицы положить в сосуд глиняный. Залить половиной секстария горячей воды. Закрыть холстиной, прочитать неспешно просительную молитву к Богородице десять раз. Через холстину отвар перелить в другой сосуд, травы выкинуть. Пить надо до трапезы, по четверть секстария два-три раза за день.

Если головная боль от беспокойного сна, добавить чабреца (он же тимьян) горсть, а воды горячей на треть больше.

Из аптекарских записей Нины Кориарис

Сладко спится Нине. Хлопот много, за день едва управишься. А сон какой – не оторваться, не насмотреться. Плывет она на лодочке по морю синему, муж ее любимый, Анастас, веслом лодку направляет. И рассказывает ей про путешествие свое в далекие земли, в Булгарию, в Скифию, в Хазарию. Рассказывает про великого знахаря Ведазáра, как водил он Анастаса по лесам, показывал травы, кои только в северных землях растут. Рассказывал про разрыв-траву, что помогает любые замки́ открывать. Поведал, как собирал исырк, который в малой дозе успокоит человека, а в большой сделает буйным или заставит видеть подземные миры и дальние берега. Тоскует Нина по мужу своему. По рассказам его, по глазам ласковым да рукам заботливым. И такие сны для нее – отрада.

Нина росла не в роскоши, но и нищеты не знала. Отец ее, Калокир, водил караваны, сам торговал маслами арабскими, частенько бывал в отъезде. Матушка умерла, когда Нине было пять лет, и задумал отец привести в дом няню. Но девчонка была своенравной, так что не каждая могла бы справиться.

Однажды, проходя мимо дворца, увидел Калокир женщину: одежда скромная, но добротная, мафорий неаккуратно сполз с белокурой головы. Она стояла напротив ворот, плакала беззвучно. Когда он замедлил шаг, несчастная подняла на него светлые, почти прозрачные от слез глаза и упала перед ним на колени. Отшатнулся было Калокир, но таким отчаянием веяло от нее, что он, наклонившись, спросил:

– Что с тобой, уважаемая? Чем тебе помочь?

Она схватилась за светлые пряди волос, выбившихся из-под мафория:

– Не знаю, что делать? Куда идти?

Поднял он женщину, отвел ее в сторону, усадил на дорожный камень и попросил рассказать, что случилось.

Безжизненным голосом