Хозяйка Рима - Кейт Куинн

Я закончила петь, и в зале раздались жиденькие хлопки. Да, не слишком веселая собралась здесь сегодня публика. Впрочем, оно понятно. Я слегка настроила струны лиры, и в этот момент один из сенаторов обратился из-за стола к императору.

— Господин и бог, из Иудеи в последнее время приходят самые разные слухи. Неужели в Иерусалиме снова мятежи?

— Даже если это и так, их легко подавить, — император равнодушно пожал плечами. — Дух выходит из евреев слишком быстро.

За свою жизнь я наслушалась слов и похуже. Однако демон овладел мной.

— В твою честь, повелитель и бог, — нежно произнесла я с учтивым поклоном и, ударив по струнам, запела старую еврейскую песню, которую выучила еще в детстве.

Краем глаза я заметила, как император дернул головой, но я продолжила петь. С какой нежностью я проговаривала каждое еврейское слово, мои аккорды, казалось, трепетали в душном черном зале, как когда-то среди камней Масады.

Стоило в воздухе растаять последней ноте, как зал наполнился рукоплесканиями. Я улыбнулась, глядя императору в глаза.

— Певица, — произнес он, и его голос заглушил аплодисменты.

Я склонила в поклоне голову.

— Да, господин и бог.

— Твое имя?

— Афина, цезарь.

Он смерил меня оценивающим взглядом — таким обычно хозяин смотрит на раба. Он смотрел долго и пристально, и гости начали перешептываться.

Неужели я подписала себе смертный приговор?

— Подойти, — сказал он и протянул руку.

Я подошла.

— Садись.

Я села. Вернее, присела на край императорского ложа. Перешептывание переросло в гул голосов.

Император откинулся на подушки и окинул меня непроницаемым взглядом. Черные глаза — такие же черные, как и стены.

— Говори.

И я заговорила.

— Ты хорошо поешь.

— Благодарю тебя, цезарь.

— Это похвала не тебе. Это похвала богам, которые даровали тебе этот голос. Афина, зачем еврейке греческое имя?

— Мой хозяин решил, что оно мне подходит. По его мнению, оно звучит серьезно и торжественно.

— Что ж, он прав.

— Спасибо, цезарь.

— Я не люблю евреев.

— Ты не одинок в этом, цезарь. Их не любит никто.

— Почему же? Мой брат их любил. У него даже была любовница-еврейка, иудейская царица Береника.

— Ах да, золотой Тит и его еврейская шлюха. Или, как это виделось евреям, царица Береника и ее иноземный любовник. Мы всегда презирали ее за это.

— Евреи презирали Тита?

— А как ты думал? Ведьмы, как ты, надеюсь, помнишь, избранный народ. Он же был всего лишь император.

— Зато какой! Не зря же его прозвали золотым.

— Ты завидовал ему?

— Ты многое себе позволяешь. Хочешь вина? — Он предложил мне свой собственный кубок.

— Спасибо, цезарь.

К полночи гости уже не стесняясь смотрели на нас во все глаза. В течение целого часа император не обратился к ним ни с единым словом, предпочитая беседовать со мной. Голос его звучал ровно, я бы даже сказала, бесстрастно. Мой Бог вел свою собственную партию. Я с трудом отдавала себе отчет в том, что говорю. В течение разговора мы не раз встречались с Домицианом глазами.

— Афина. Это греческое имя Минервы. У меня в ее честь есть домашний алтарь.

— В честь богини мудрости? Как мудро, однако! Война и император всегда рядом, а вот мудрость вещь гораздо более редкая, цезарь.

— Ты должна обращаться ко мне «господин и бог».

— Неужели так тебя называют все?

— Моя племянница Юлия никогда не называла. Но она была исключением, в отличие от тебя.

— Хорошо, если ты настаиваешь, я буду называть тебя «господин и бог». Но не кажется ли тебе, что это замедляет беседу?

— Императору некуда торопиться.

— Как скажешь, господин и бог.

— Ты насмехаешься надо мной?

— О нет, господин и бог.

— Я не позволю рабыне-еврейке насмехаться надо мной. Можешь обращаться ко мне «цезарь». Скажи, теперь ты прекратишь свои дурацкие насмешки?

— Да, цезарь.

Два часа пополуночи. Развлечь нас вышла группа усталых жонглеров. Рабы внесли наскоро приготовленное блюдо — пирожные под черной глазурью. Я заметила, как собравшись за колонной, рабы разглядывали нас во все глаза. Гости смущенно ерзали на своих ложах, никто не решался первым подать голос, чтобы прервать нашу с императором беседу. Не могу сказать, чего мне хотелось больше, чтобы нас прервали или дали поговорить еще.

— Этот зал, почему он весь черный, цезарь?

— Чтобы моим гостям было страшно.

— Ты хочешь, чтобы твоим гостям было страшно?

— Это полезно. Я уважаю тех, кто умеет побороть в себе страх.

— Но ведь все боятся императора.

— Кроме тебя.

— То есть я прошла проверку на бесстрашие?

— На сегодня, да. Как ты считаешь, я должен тебя вознаградить?

— Моя подруга Клеопатра, наверняка, посоветовала бы мне просить у тебя украшений.

— Я не дарю женщинам украшения.

— Мне они в любом случае не нужны.

— Тогда чего бы тебе хотелось?

— Струн для моей лиры. Заморских, из кишок критских быков. Они самые лучшие.

— Я пришлю тебе их утром.

— Спасибо тебе, цезарь.

— Мне еще ни разу не доводилось дарить женщине бычьи кишки.

— Да, такое дарят не каждый день.

Четыре часа пополуночи. Пир уже давно должен был завершиться. Все зевали или дремали на своих ложах. Рабы стояли, устало прислонившись к стенам, и пытались не уснуть. Усталые музыканты извлекали звуки из своих инструментов, чаще всего те, что уже играли в самом начале пира. Еще больше народа собралось в вестибюле по ту сторону черного занавеса. Я заметила, что прибыл Ларций, а с ним встревоженная Пенелопа. Однако никто не решался покинуть дворец первым.

— Полагаю, ты слышала о смерти моей племянницы Юлии?

— Это страшная потеря для всего Рима, цезарь.

— Не надо говорить мне избитых фраз.

— Это не избитая фраза. Я однажды ее видела. Она произвела на меня впечатление доброй женщины.

— А когда ты ее видела?

— На ее свадьбе. Мне тогда было пятнадцать лет.

— Я не помню ее свадьбы.

— Ее брак оказался недолговечным.