Тень моей любви - Дебора Смит

Я взяла кусок старой доски, на которой он вырезал наши имена. Завернула в красивую подарочную бумагу, и Хоп отвез ее Роану с моей запиской.

Я не желаю знать, сколько у тебя этих проклятых денег, бог с ним, с твоим бизнесом. Я хочу знать все о мальчике, который вырезал наши имена на этой доске. Пока ты не решишь, что этот мальчик существует, все остальное не имеет значения. Приезжай и привози письма.

На этот раз ответа он не прислал.

Я встала на следующий день на рассвете, надела свой белый халат и теннисные туфли, пошла в солярий и осторожно встала на механическую пешеходную дорожку, которую мне прислала Вайолет после того, как я швырнула в нее подушкой. Я написала ей длинное письмо с извинениями. Она ответила, что, хотя и простила меня, приехать не рискует. Она велела мне больше ходить.

В комнату вошел Джош.

Мы обменялись приветствиями. Он сел в качалку, держа на коленях чашку кофе. Джош напоминал теперь бочонок с ногами, рыжие волосы клином спускались на лоб. Я называла его Мохаук-республиканец. Почему-то его нынешний облик ассоциировался у меня именно с этим индийским именем. Впрочем, у нашего солидного сенатора хватало юмора смеяться над собой.

Джош расправил невидимые морщины на своей белой рубашке и идеально отутюженных брюках, поправил узел шелкового галстука. У него, по его словам, выдалась напряженная неделя: речи, переговоры и все такое прочее.

Он по-прежнему пользовался дома своей старой спальней и еще одной комнатой, которую превратил в офис. Но можно сказать, что здесь он почти не жил. Каждый месяц он отсутствовал недели по три – разъезжал по делам или торчал в Атланте.

По нашим сведениям, Джош встречался с женщиной. Ее звали Лин Су, она работала над дипломом в области политических наук. Ей было около двадцати пяти, родилась она в Америке, но по происхождению была вьетнамкой. Мама и папа все время просили познакомить ее с ними, но Джош уверял, что тут нет ничего серьезного.

– Кажется, Роан приехал сюда создавать нам проблемы, – сказал наконец Джош. – Он сумел сделать деньги, и слава богу. Но семью не купишь.

– Не читай мне мораль, – сказала я.

– Ты тоже жила отдельно от семьи. Только мы с тобой видели, что представляет собой мир на самом деле. Для Брэди он всего лишь большой кувшин для его финансовой кухни. Хоп и Эван вообще люди не того масштаба. Мама и папа в душе хотели бы, чтобы президентом снова был Эйзенхауэр.

– Ближе к делу, мой умный брат.

– Для мамы и папы то, что ты дома, значит очень много. Они очень хотели этого все время. Я вовсе не желаю, чтобы теперь, когда все налаживается, семья раскололась на два лагеря.

– А ты не принимай близко к сердцу, и все будет окей.

– Мама скажет тебе все, что ты захочешь слышать.

Она слишком устала и надеется, что ты ее простишь. Папа гордится своей объективностью. Большинство не захочет поднимать открытого скандала, но как знать. Ты опять хочешь испытывать на прочность семейные устои? Кто-то должен остановить тебя.

– И ты решил взять эту роль на себя, – задумчиво произнесла я. – Я совсем не хочу раздирать семью на части. Знаешь, Роан в свое время выявил в нас все лучшее и худшее. Настала пора доказать, что лучшего больше.

– Ты считаешь меня лицемером.

– Наоборот. Я думаю, что ты отчаянно хочешь верить, что мир не так уж плох. Но ты всего боишься. Боишься близко подходить к собственной дочери, потому что это сделает тебя более уязвимым. Боишься принять ее в свое сердце. Я понимаю.

– Не уходи от темы. Как ты собираешься дальше вести себя с Ровном?

– Собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы дать почувствовать – семья ему рада. Заставить его поверить, что он по-прежнему может быть среди нас.

Джош некоторое время молча смотрел на меня.

– Ты говоришь так, будто планируешь свое будущее с ним. Опомнись, Клер, он чужой.

– Для меня – нет. И никогда не будет.

– Посмотри правде в глаза. Роан ненавидит семью. Ты не должна связывать с ним никаких надежд. Ведь тебе придется сделать выбор, боль от которого ты будешь ощущать до конца жизни.

– Этого не произойдет.

– Послушай меня. – Джош наклонился ко мне. Он говорил мягко, голос его звучал монотонно. – Как-то однажды ночью на дежурстве в Сайгоне я видел, как танцовщица из бара вылила себе на голову спирт и чиркнула спичкой. Говорят, она была влюблена в меня. Это случилось так быстро, что я не успел остановить ее. Она полыхала, черт побери, как рождественская елка. Секунд, наверное, десять. То, что осталось от ее лица, уже нельзя было назвать человеческим. Это я виноват? Черта с два. Если бы я годами копался в себе, размышляя, прав я или нет, жизнь превратилась бы в ад.

Я соскочила с дорожки и сделала несколько глубоких вдохов. Мой старший брат открылся в этом рассказе больше, чем когда-либо.

– Мы все приходили с наших войн со шрамами, о которых мы не можем забыть, – сказала я мягко. – Ты винишь Аманду за то, что она родилась. Ты потерял жену, получив в обмен дочь, и ты не можешь простить ей этот обмен? Ты спишь с женщиной, которая напоминает тебе о Вьетнаме, но не вводишь ее в семью. Чего ты стыдишься?

– Ты очень много не знаешь обо мне, сестричка, – мягко сказал он, вновь поправил галстук, встал и вышел.

* * *

Одна женщина сказала мне, что я безнадежен. Она сказала, что постоянно ловит меня на одном и том же. Я смотрю не на нее, а сквозь нее, как будто ее здесь нет. Она нравится мне, и мне жаль, что ее чувствами я распорядился таким образом. Но она права. Часть меня не парализована, я знаю, нет смысла думать, что с тобой было бы иначе. После стольких лет это бессмысленно.

У нас не будет будущего. Клер, пока прошлое будет стоять между мной и семьей. Пока мы не посмотрим друг другу в глаза и не поймем, можем ли мы причинить эту боль другим. Я постоянно скрываю что-то. Я слушаю рассказы других людей, как они росли, об их родителях, о прекрасном времени их детства и понимаю, что у меня ничего не было. Только те дни, что я провел с тобой и твоей семьей. Как будто ты помогла мне однажды создать самого себя. Как Франкенштейн. Я собран из кусков, подаренных мне другими людьми.

Я не сближаюсь ни с кем, потому что не хочу рассказывать о себе. Я убил своего старика. О таком не говорят. Я всегда один.

Я хочу помнить хорошее. Клер. Может быть, когда мы встретимся, ты припомнишь только плохое.

Мне бы хотелось поговорить с тем ребенком, который был мной, и сказать ему, что он может вернуться домой, что ты по-прежнему любишь его.

А еще я хочу, чтобы ты когда-нибудь сказала моему мальчику, что он может гордиться мной. Но ты не знаешь моего мальчика.