Береговая стража - Дарья Плещеева

— Откуда такие новости?

— Добрые люди сказали. Так кто за мной шел-то?

— Не твоя печаль. Вдругорядь не пойдет.

— Почем ты знаешь?

— Он меня видел и узнал. Я под окном стоял, в окне свечка горела. И он догадался, что я его тоже узнал. Коли с тобой, с чучелой рябой, что случится — он знает, я молчать не стану. Уж это он знает…

— Так кто таков?

— Не твоя печаль.

— А коли он убил бедную Глафиру?

— А как бы он ее мог удавить? Его в тот вечер в театре не было. Всех же расспрашивали, никто его не назвал. Это ты, матушка, сдуру дребедень городишь. Не бойся, он тебя не тронет…

Теперь Васькин голос был уже не грубым, а обычным, даже отчего-то печальным.

— Вася, отчего ты не женишься на Малаше? — вдруг спросила Федька. — Отчего ты ее гоняешь? Только из-за того гвардейца? Так когда это было! И он уж про нее давно забыл! А у нее с той поры…

— Да знаю, знаю! — перебил Васька. — Не то!

— А что? — тут Федька вспомнила покойницу Глафиру. — Женат ты, что ли?

— Какого черта! Бесприданница она, — объяснил Васька. — А сколько мы в береговой страже вырабатываем — сама знаешь, курам на смех. Я же дансером был, я знаю, как жить надобно! А сейчас — на водку хватает, и ладно. Ты бы ей богатого жениха приискала — вот это будет хорошо… а я — что? Я — голодранец!

— Васька, ты ее любишь… — прошептала потрясенная Федька.

— Иди ты к попу на плешь!

И Васька, резко повернувшись, ушел.

После общей русской фигурантов опять развели по залам: девицам следовало пройти заново пляску подружек невесты из оперы Матинского «Санкт-Петербургский гостиный двор», а с мужчинами Канциани ставил танцы для оперы «Деметрий». Потом опять всех свели вместе — Канциани, объявивший себя поклонником великого теоретика Новерра, вздумал перенести на сцену Каменного театра лучшие балеты своего кумира и выбрал «Ясона и Медею». Это был большой и сложный балет, со многими ролями, в том числе и для учеников Театральной школы, возня с ним предстояла длительная. А если вспомнить, что на носу Масленица со множеством спектаклей, в том числе и дворцовых, то береговая стража совсем затосковала. Вся надежда была на великий пост, точнее, на его первую неделю, когда все театры закрывались и артисты получали отпуск.

Вечером, изрядно позже того времени, когда завершался обыкновенно спектакль, фигурантов отпустили, и Федька поспешила в дом Шапошникова. Она устала и хотела поскорее прилечь. На следующий день уже начиналась Масленица.

Федька столковалась с Бориской и Малашей. Фигурант, даром что считался придурковатым, нашел три семейства, где хотели устроить домашние концерты, и непременно с хорошей русской пляской. Пляску решено было позаимствовать из «Мельника — колдуна, обманщика и свата». Федька сговорилась с костюмерной мастерской, чтобы взять на время наряды, а Малаша — с оркестрантами, насчет нот. Пляски были просты, любая девица, обучавшаяся музыке, могла исполнить аккомпанемент или же усадить играть своего клавикордного учителя. А после домашнего концерта артистов оставляют ужинать. Тут, статочно, будут и товарищи по ремеслу из Деревянного театра, и кто-то из хористов. Масленица для артиста — труд, но тем дороже эти краткие часы общего застолья, когда никто зла не помнит, гадостей не говорит, а все чистосердечно радуются.

Предвкушение Масленицы было едва ль не веселее самого праздника. Федька не мечтала о высоких стопках жирных блинов тридцати сортов с множеством закусок, ей просто хотелось видеть вокруг счастливые лица — и сердце подсказывало, что непременно увидит Румянцева.

Шапошниковский дом, построенный весьма причудливо, имел, по Федькиному разумению, два двора, выходивших на разные улицы, а статочно, и третий. В том, через который сама она попадала вовнутрь, собаки не было, но несколько раз она слышала звонкий лай. Видимо, псина днем сидела где-то в будке на цепи или даже впускалась в дом, а ночью бродила по другому двору.

Когда Федька подходила к калитке, за домом раздался лай. Она остановилась — как знать, при такой сложной географии может быть и проход, соединяющий оба двора, а подставляться под острые зубы ей совершенно не хотелось. Если пес не даст попасть в дом, то придется искать извозчика и ехать назад, в Коломну, а это дело сомнительное — все приличные извозчики давно уже поставили лошадей в стойла и сами спать завалились, а ездят какие-нибудь отчаянные, которые в дружбе с ворьем.

Решив подождать и посмотреть — авось выяснится, что все это значит, — Федька отошла в сторону и встала под чужим забором, прямо в сугроб, вздернув повыше юбки.

Она видела калитку и по обе ее стороны — забор, не то чтоб высокий, аршин двух с половиной, который казался совсем черным. В лунном свете явилось Федькиному взору дикое зрелище: некто в полутора саженях от калитки лез со двора через забор. Этот человек перекинул поочередно две длинные ноги и соскочил вниз, тут же увязнув в снегу. Но бежать он не кинулся, а вышел на раскатанную и утоптанную полосу снега, встал на видном месте и начал озираться, словно не понимал, куда двигаться дальше.

Первым делом Федька подумала: вор! Но в руках у него ничего не было, и вид он имел растерянный. Впрочем, в доме Шапошникова могло быть сокровище, которое нетрудно унести за пазухой: любопытные бумаги. Решив предупредить живописца, Федька прикинула расстояние — и бегом кинулась к калитке. Она была готова в любой миг закричать «караул!» и громко звать Григория Фомича, а в доме ведь и кроме него мужчины живут, кто-нибудь да выскочит. Но не всякое благое намерение осуществляется. Уже ухватившись за калитку, она услышала отчаянный голос:

— Сударыня, сударыня! Стойте, Христа ради!

Федька заскочила во двор и оттуда высунулась.

— Сударыня, Христа ради, в которой стороне тут Невский?

Когда почти в полночь слышишь на пустынной улице такой вопрос — впадаешь в некоторое недоумение и не сразу осознаешь, что голос-то знакомый. Вдруг сердце заколотилось — оно прежде головы поняло, чей это голос.

— Санька? — едва выговорила Федька, и вдруг радость сделала ее тело невесомым, приподняла над снегом, понесла навстречу любимому.

— Санюшка, Санька!

— Федька!

Они обнялись. И неизвестно сколько времени простояли, держась друг за дружку, закаменев в объятии.

Санька опомнился первым.

— Ты как сюда попала?

— А ты как сюда попал?

— Меня здесь прятали, а ты? Что ты тут ночью бродишь?

— Да я тут теперь ночую, я нанялась…

— Что — нанялась?

— Приработок тут у меня. Такой, что нужно быть спозаранку. Вот, предложили ночевать — и ночую…

При мысли о том, что Санька узнает подробности этого приработка, Федька до смерти перепугалась.

— Так мы соседями были? — спросил Санька, которому и на ум не взбрело полюбопытствовать, что за утренний приработок может быть у фигурантки.